Под солнцем свободы

Финжгар Франц

Длинная шерсть козлиных штанов оплетала его сухие бедра, когда он спешил с вала к Любинице. Его тянуло к ней. Жестокий варвар готов был ползти к ней на коленях, поднять руки и завопить:

– Любиница, будь моей!

Он был в дурмане, словно пьяный. И лишь у самого входа, встретив нескольких слуг, кланявшихся ему, как знатному гостю, мгновенно пришел в себя. Гордость подсказала ему, что он, Тунюш, потомок Эрнака, и мысль оказаться на коленях перед Любиницей теперь уже представлялась ему смешной

и унизительной. Поэтому он властно вступил в дом, где пахло ягнятиной. Сосуд с медом ожидал его на столе, перед ним стояла скамья.

Услыхав его шаги, Любиница разгребла пепел и положила мясо на кленовую дощечку.

– А где отец?

– Сварун остался на солнышке беседовать со своей печалью!

– Бедный отец! Если бы Исток вернулся!

– Не вернется он, напрасно ждете. Жаль благородное племя!

Гунн схватил руками горячее мясо, рот его раскрывался, как у жабы, зубы с хрустом дробили кость.

"Вылитый волк", - подумала Любиница и отвернулась. Гунн жадно ел, громко разгрызая мелкие косточки. Любиницу охватывал все больший страх, Тунюш не сводил с нее глаз. Любиница не глядела на него, но всем своим существом чувствовала, как его взгляд пронзает ее отравленными терниями.

– Подкрепляйся, вождь, а мне надо к отцу!
– попыталась она ускользнуть.

– Не уходи!
– прорычал гунн, отбрасывая в сторону обглоданную кость. Он сам испугался своего голоса. Девушка задрожала и с мольбой посмотрела на него.

– Пожалуйста, не уходи, останься на минутку! Тунюш, который говорит с Управдой, повелевает племенем гуннов, Тунюш, в жилах которого течет королевская кровь, должен поговорить с тобой.

– Говори быстрее! Отца нельзя оставлять одного. Он слишком предается печали.

– Любиница!
– Голос Тунюша звучал глухо. Он старался говорить помягче, но из его груди вырывались дикие звуки, напоминавшие рычание зверя.
– Любиница, тебе не жаль, что племя вымирает? Племя Сварунов, которые соколами слыли среди славинов?

– Боги требуют жертв.

– Но боги также хотят, чтобы благородная кровь слилась с кровью еще более благородной. Поэтому они оберегают тебя, поэтому они хранят соколицу.

– Я не оставлю отца, хотя бы ко мне сватался сам Управда.

– Управда - христианин, а значит, разбойник. Поэтому у него в женах потаскуха, поэтому у него был Хильбудий, поразивший столько достойных славинов. Если б посватался к тебе славный герой, сын гордого племени, которого боится Управда, если б сказал этот герой: "Мне жаль племя Сваруново, приди, Любиница, пусть от тебя пойдет новый род, еще более славный", - что б ты ответила, Любиница?

– Я сказала бы: ты славный герой, сын гордого племени, только Любиница, дочь Сваруна, не любит тебя. Ее сердце выбрало другого.

Глаза

гунна засверкали, он стиснул челюсти и схватился руками за стол, чтоб не вскочить и не кинуться на нее.

– Сердце выбрало другого!
– хрипло повторил он.
– И ты сказала, что останешься с отцом?

– Да, останусь. Поэтому сердце так и выбрало.

Она повернулась и вышла, дрожа всем телом. Черные ногти Тунюша, словно ястребиные когти, вонзились в доску.

"Помоги мне, Девана! Чего он хочет от меня? Зачем произносит такие слова? Что он думает делать?" Ужас охватил девушку.

Тунюш остался сидеть. Он судорожно обхватил кленовую доску, ногти, вонзившиеся в дерево, посинели. Его душил гнев, он хрипел, не в силах произнести ни слова.

– Ее сердце... уже... выбрало другого, - медленно наконец выдавил он сквозь зубы, еле шевеля толстыми, опаленными вином губами. Звериный затылок его склонился, угловатая голова опустилась, и плоский лоб стукнулся о стол. Когда гунну надо было что-то обдумать, он всегда ложился на землю лицом вниз.

Постепенно буря утихла в разъяренной груди.

"Ее сердце выбрало другого. Пусть! Знай я, кто он, я пронзил бы его копьем, клянусь тенью Аттилы; задушил бы его, как паршивого ягненка, чтоб он не портил стада! Но отчего, отчего я схожу с ума? Из-за этой девчонки, которую увидел тогда на Дунае и которая мне приглянулась? Ха, она почувствовала мою любовь, я хорошо это видел. И она боится меня, бежит и дрожит передо мной. Погоди, ласка! Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Тунюш здесь хозяин!"

Эти мысли испугался его самого. Он поднял голову и оперся на широкую мозолистую ладонь.

"По-плохому? Нет, не смогу. Может она колдунья, околдовала меня, лишила мужества, связала руки?"

Гунн испугался.

"Прочь отсюда, прочь! Кровью упьюсь, вволю наиграюсь, столкнув славинов с антами, расплачусь за нее. Чтоб из-за девки хныкал Тунюш? Прочь отсюда!"

Своим тяжелым кулаком он так ударил по столу, что деревянная дощечка вместе с костью отлетела в огонь. Он схватил сосуд и жадно припал к нему, вино потекло по подбородку. Опустошив сосуд, он с силой припечатал его к столу, тот разлетелся вдребезги.

– Коня!
– прорычал он рабу во дворе.

Одним прыжком вскочил на коня и вылетел на вал к Сваруну, к которому жалась Любиница.

– Приветствую тебя, Сварун! Тунюш благодарит тебя за обед и еще раз советует: ударьте на антов и уничтожьте предателей!

Сварун удивленно смотрел на него.

– Не уезжай, друг, день клонится к вечеру. Оставайся, наш град - твой дом, в доме - ложе для отдыха и вдоволь еды.

– Мой дом - вольная степь, моя постель - седло, моя еда - битва!