Шрифт:
– Ты только не расстраивайся слишком сильно. Она теперь… Увидишь.
Я ускоряю шаг при виде бабушкиной пятиэтажки, но мама крепко держит меня под руку, будто пытаясь хотя бы на минутку задержать в привычном мире, защитить от страшного знания, с которым сама живёт последние два года. Я послушно сбавляю скорость. В конце концов, мне и самой хочется погружаться в мир своего детства неспешно, по миллиметру сбрасывать усталую двадцатипятилетнюю оболочку и выпускать на волю девочку, которая когда-то знала уголки этого двора наизусть.
Мы неторопливо проходим мимо
– Надя! – доносится из-за спины.
В нашу сторону неторопливо движется соседка с первого этажа, закутанная в шерстяную шаль не по погоде.
– Добрый день, Ира, – улыбается мама.
– Добрый-добрый! Как Сашка выросла! Всё в Москве?
– Да вот, работает, – мама реагирует немедленно, как и всегда, не давая мне и шанса раскрыть рот. Ничего не меняется. Вроде мелочь, но если умножить её на двадцать с лишним лет… Я привычно ощутила себя упаковкой, которой положено оставаться герметично закрытой, чтобы ни единая частичка «враждебной» среды не смела проникнуть внутрь. Даже частичка чужого внимания.
– Приехала в отпуск, – добавляю я, стараясь не закипать. Слово отвоёвано, целостность упаковки нарушена, живём.
– Молодец, – одобрительно кивает Ира. – Надюш, как там Валя?
– Потихоньку. Не выходит уже совсем.
Ира грустнеет. Её взгляд устремляется куда-то мимо нас, то ли в тенистый палисадник, то ли в переплетения винограда над скамейками.
– Как жалко. Почти все уже по домам сидят. Лида не ходит. Маринку дети к себе забрали. Аза умерла прошлым летом. Эх…
– Да, – кивает мама. – Раньше здесь всегда кто-то сидел.
Я тоже киваю, уплывая в воспоминания: вот я бегу с четвёртого этажа вниз, отбивая по перилам известный только мне ритм, выскакиваю из подъездной прохлады в душные объятия лета, кричу писклявое «Здра-а-асте!» собравшимся на скамейке старушкам. Одна из них сейчас передо мной – похожая на маленького добродушного призрака с глазами, полными тоски, будто она уже мысленно стояла в той же очереди, где и Лида, Маринка, Аза…
– Ладно, вы идите, а я ещё погуляю. Вале привет!
Мы прощаемся и заходим в подъезд, от пола до потолка выкрашенный непривычно голубой краской. Это немного возвращает в реальность. Если бы стены были, как раньше, синими, я бы точно потеряла ощущение времени. В замызганных краской стёклах мелькает моё выкрашенное в блонд каре, круги под глазами, оставшиеся на память от последнего рабочего проекта, и выступающие скулы – я опять нечаянно потеряла пару кило, за что уже получила вердикт от мамы: «кожа да кости».
Преодолев четыре этажа и почти не запыхавшись, я привычно заношу кулак над светло-коричневой дверью. Как же, оказывается, низко был глазок всё это время…
– Нет, Саш, – мама копается в сумке и достаёт связку ключей. – Теперь сами.
Один оборот, два, три…
Но встречать нас больше никто не выходит.
Бабушка сидит в кресле и отсутствующим взглядом смотрит в телевизор, не реагируя на наше присутствие.
– Мам! Ма-а-ам!
Мама проходит в комнату и становится между бабушкой и телевизором.
– Посмотри, кто приехал.
Я встаю рядом, и отсутствующее лицо бабушки расцветает в улыбке.
– Сашенька, ласточка!
Она слабо пытается встать, и мы с мамой подхватываем её под руки, чтобы помочь. А потом я очень долго обнимаю её – такую маленькую, потерянную, забывшую, как обнимать в ответ, и всё же – самую любимую.
– Она даже Мишу с Артёмом уже не помнит, – говорит мама, накрывая на стол. – Показываю ей фотки, говорю: «Это твой сын и внук, узнаёшь?». А она спрашивает: «Какой сын?».
– Они так и не надумали приехать?
Мама отмахивается.
– То в конце месяца собирались, то в октябре уже. Сами определиться не могут.
Я вздыхаю и отворачиваюсь к бабушке. Дядю и двоюродного брата я помнила не в самых подробных чертах: кажется, в последний раз мы виделись года три назад. Они приезжали осенью, как и я – чтобы отметить дни рождения мамы и бабушки. Если с дядь Мишей можно было поговорить и посмеяться, то Артём почти всегда молчал и залипал в телефон. Поэтому о брате я знала приблизительно ничего.
Я держу тонкие сухие пальцы и смотрю в серо-зелёные глаза. Если не знать, что происходит на самом деле, то можно подумать, что бабушка боится пропустить что-то важное по телевизору. Она не реагирует на попытки заговорить с ней, но крепко сжимает мои руки в ответ. Возможно, ей кажется, что я никогда не уезжала, что всегда сидела рядом и что-то рассказывала. Иногда бабушка выныривает в реальность, смотрит на меня, говорит: «Хорошая моя девочка», а затем возвращает взгляд в экран и снова прячется за рассеянной улыбкой. Я не сдаюсь. Упрямо сижу рядом, не отпускаю руки и рассказываю обо всём на свете.
Кроме одного. Того, что я сама ещё не поняла и не переварила, хотя честно пыталась последнюю неделю.
Того, что мои отношения длиной в два года закончились.
Впрочем, сейчас это не имело уже никакого значения.
Про болезнь бабушки я знала давно. Пару лет назад она начала путать имена и рассказывать одно и то же по несколько раз, но мы не придали этому значения. Наверное, тогда и запустился обратный отсчёт.
Сначала её память стиралась медленно, почти незаметно. Она стала реже звонить, чаще молчать или говорить невпопад, начала покупать ненужные продукты в супермаркетах, путалась в привычных маршрутах, теряла вещи. Мама водила её к врачам, но те лишь сочувственно разводили руками: начались необратимые изменения, Альцгеймер не лечится, можете попить вот это и это, но… Готовьтесь морально, в общем, вы же понимаете.