Под ручку с Богом
Шрифт:
– Если мать говорит нет, значит, нет! – рубанула она. – Развлекайте своих детей, когда они у вас будут.
В этот момент «Ковер-самолет» остановился, и посетители стали шумно покидать свои места. Из очереди послышались призывы двух долговязых подростков, которые обращались к Жоре:
– Пап! Пап! Не успеем! Скорей!
– Бегу! – Жора снова присел и протянул мне пачку жвачки: – Не горюй, чемпион, значит, в другой раз!
Он пожал мне руку и вернулся к сыновьям. Дальнейшие слезы не имели значения. Тамара продемонстрировала готовность идти до конца, и я смирился с унижением снова. Как только мы отошли к скамейкам, она раскрыла ладонь и твердо отчеканила:
– Давай это сюда!
– Что? –
– То, что он тебе дал! Это нужно выбросить! Это вредно!
Я достал пачку желтого цвета. Тамара брезгливо взяла ее двумя пальцами и, добравшись до переполненной урны, демонстративно бросила внутрь.
В этот момент меня кто-то ткнул в ногу, и я посмотрел вниз: передо мной, виляя хвостом, стояла лохматая собака с озорными глазами и блестящим носом. Она высунула язык и улыбнулась мне.
– Не трогай ее, она заразная! – закричала Тамара издалека.
Но собака снова ткнула меня носом в карман и лизнула его. И тут я увидел, что мороженое растаяло и так сильно испачкало штанину, что та стала шоколадного цвета. Я вынул остатки брикета и выложил на траву перед псиной. Собака облизала мне пальцы, закружилась волчком и затявкала в знак благодарности.
– Видимо, ты сегодня решил меня довести? – Ее взгляд впился в мои брюки. – Что это такое?! Я для чего тебе новые штаны купила, чтобы ты их в первый же день испортил?
Я молчал и боялся взглянуть на нее, а на траве неизвестная собака слизывала кусочки моей радости. Обиднее всего было оттого, что мороженое я даже не попробовал.
– Отвечай, когда я с тобой разговариваю! – Голос Тамары снова врывался в мои мысли и спускал с небес на землю. – Ты оглох?
И я словно оглох. Воробушки, которые до этого так весело чирикали, перестали прыгать по травке и сочувственно смотрели на мои страдания. И в этот момент Тамара, словно футболист, пробивающий пенальти, замахнулась ногой и изо всех сил ударила собаку в бок. Дворняга, отлетев в сторону, громко заскулила и убежала прочь. Мне кажется, что я даже услышал, как она заплакала.
– Чья собака? Почему без намордника?! – Тамара явно хотела выплеснуть гнев на любого встречного, лишь бы тот подал голос.
Но никто на ее крик не обратил внимания – все были заняты своими делами: кто-то пил пиво, кто-то фотографировался, а Жора с сыновьями радостно махали мне руками откуда-то с неба. Атмосфера праздника набирала ход, а мы энергично шагали к выходу, протискиваясь сквозь поток человеческих предвкушений. До самого дома Тамара не проронила ни слова, а я очень сильно хотел в туалет, но сказать об этом «маме» боялся.
Но достаточно лирики! Смотрите, ЧТО у меня есть! Перед вами легендарный самовзводный наган – оружие революции! Чувствуете, как легко и приятно крутится барабан? Музыка! Оружие собрано в Туле в 1931 году, начальная скорость пули – 300 метров в секунду! С 25 метров пробивает несколько сосновых досок. Легкий, компактный, эргономичный револьвер, хранящий в себе дух протеста и неповиновения! Настоящий бунтарь!
Когда я был маленьким, то часто воображал, как в мои руки однажды попадет такая игрушка и я смогу покарать своих врагов! В мечтах я выстраивал мерзавцев к стенке и громко зачитывал приговор. Как только кто-то из них падал от отчаяния на колени, я наугад всаживал пулю в открытую часть тела, и начиналось шоу. Обидчик сгибался, корчился и слезно умолял не добивать его. И вот тогда начиналось представление! Я переворачивал песочные часы, и если за три минуты человек не умирал, то производил еще один болезненный, но не смертельный выстрел в какую-нибудь второстепенную часть тела. Он корчился с неподдельным энтузиазмом, наводя ужас на других, а я гомерически хохотал! Конечно, если он умирал слишком быстро, я огорчался,
В целом смерть от харизматичного револьвера довольно гуманна. Ведь умереть от пули не то же самое, что сгнить в больнице от рака или перитонита! Уходить из жизни можно и нужно красиво!
Тамара не разрешала мне выходить из дома без цели. Подразумевалось, что гуляние – бессмысленная трата времени, и я целыми днями был вынужден смотреть сквозь оконную решетку на грешную жизнь обычных людей. Веселые компании, семейные пары, школьники – все они жили полноценной жизнью! Молодежь толпами ходила в кино, парни целовали девушек, хозяева выгуливали собак – их жизнь мне казалась пестрой, разнообразной и наполненной всяческими удовольствиями. Я бы многое отдал за то, чтобы махнуться с ними местами, но такой возможности не предоставлялось. Подышав свежим воздухом через форточку, я открывал учебник или какие-нибудь жития святых и штудировал тексты, чем очень радовал Тамару. Так и сидел я за столом, глядя в книгу и думая о том, что настоящая жизнь проходит где-то неподалеку, совсем близко, но мимо, и в ближайшем будущем я не ожидал перемен к лучшему.
Надо отметить, что вся эта муштра привела к тому, что я стал маниакально педантичен: мыл руки после каждого захода в туалет, ежедневно пылесосил, чистил обувь и даже тарелки на кухне расставлял по росту и красоте. Мой дневник и тетрадки были заполнены каллиграфическим подчерком без помарок и нечитабельных соединений. Я гордился своей аккуратностью и носил при себе зубочистки, салфетки и пилочку для ногтей. Я старался вызвать к себе этим хоть какое-то уважение окружающего мира!
Учебный год был в самом разгаре, но заводить дружбу со мной никто не торопился. Одноклассникам я был нужен только во время контрольных работ, потому что успевал решить сразу два варианта, причем начинал, как правило, с чужого. Мне хотелось, чтобы кто-то из мальчишек понимал, что делаю я это от чистого сердца, ради возможных приятельских отношений, но вместо рукопожатий я, как правило, получал пенделя.
Поскольку я жил под домашним арестом, то успевал делать не только уроки, но и дополнительные задания. Учителя видели мое рвение и всем ставили меня в пример, особенно на родительских собраниях, которые Тамара просто обожала.
В дни визита в школу она с самого утра делала укладку, маникюр и приходила в класс раньше всех, чтобы занять место на первой парте. Она разворачивала красивый блокнот и аккуратно записывала все, что рассказывал классный руководитель. Когда меня хвалили, она делала вид, что прослушала, и переспрашивала, чтобы заострить внимание общества на «своем сыне» и получить максимальное удовлетворение. Для Тамары это было чем-то вроде церемонии вручения премии «Оскар».
После собрания ее обступали мамаши и донимали расспросами: как вам это удается, ведь вы воспитываете мальчика одна? Тамара обводила всех взглядом превосходства и заводила шарманку про духовное воспитание: главное – смирение и послушание, дети должны с детства усмирять свои желания и подавлять плоть, лишь тогда возможно уважение к старшим и правильное формирование личности! Родители поддакивали, кивали и закуривали тошнотворные сигареты, запивая дым баночными коктейлями.
Я чувствовал себя образцовым хряком-производителем, которого заводчик использует в качестве рекламы своей продукции на международной выставке. Для Тамары я был коммерческим проектом, который помогает компенсировать ее одиночество и придать ее жизни особый смысл. С одной стороны, я не был против, но с другой – платил за Тамарину блажь полным отсутствием детских радостей. В моей жизни не происходило ничего интересного, и я даже начал скучать по «Дому желтого сна».