Под небом
Шрифт:
Рони помялся, опустил взгляд. Коли бы все коршуны так хорошо свое дело знали – сидеть воробьям на земле битыми калеками. А может, все дело в том, что воробьи никогда и не были настолько хороши, чтобы на них такую охоту собирать.
Эта мысль сжала что-то в его утробе. И ему – всего на один крохотный миг – захотелось и впрямь стать маленьким, потешным воробейчиком. Слишком тощим и скромным, чтобы ходить на монетный двор, как к себе домой, или гоняться за Джеки Страйдом.
– Верно, – тихонько добавил Рони и заметил: – Плохое нынче время для легенд.
– Легенды
Рони примолк. Попытался вспомнить, когда же в Гэтшире для него или старых воробьев бывали пригожие времена. Крыши протекали, жандармы зверствовали, за работу дрались в очередях. Лавки полнились жратвой – это да, вот только исключительно в квартале знати, да за такие деньжищи, что жизнь воробья столько не стоила. По юности Рони еще пыжился, гордо щеки раздувая: «Уеду прочь, не сыщете!» Жанет примирительно улыбалась и трепала его по взмокшим рыжим волосам на затылке. И грустнели ее глаза – хуже, чем оплеуху получить. Это уж потом он понял, сдружившись с Дагом и остальными ребятами, что с другого края материка прибыли, – те же лавчонки и там, те же беды, хоть и кажется издали, что надежды больше. Смени черепицу от коричневого к зеленому, под цвет флага, а протекать будет все так же.
– Так-то я и решил, что времена надо менять, – буркнул Рони себе под нос, от всей души, не подумав.
– Чем же? Кражами в полночь? – покосился Виктор через плечо. Приоткрыл дверь в одну из комнат, где пыль и вовсе не убирали. Рони прошмыгнул следом.
– Жить на что-то надо, – он оправдался, не подумав и во второй раз. А потом взялся за нападение: – Тебе ли меня укорять, а?
Коршун расположился на стуле, выдул пыль из кипы бумаг, что на столе забытыми лежали. Затем будто похвалил – кивнул с чувством:
– Верно. Оправдание у воробьев всегда крепкое было. А вот Джеки еще дальше пошел: побои, поджоги, террор. Считает, что городу одолжение сделал…
– Ну, уж хотя бы своих он точно не продавал! – Пусть вспомнит Виктор о нечистой совести, прежде чем других учить. – И для чего он тебе в трофеи? – Рони наклонил голову вперед, будто бодаться задумал. – Ради тепленького местечка под графом?
– Это у меня уже есть, – самодовольно хмыкнул Виктор.
«Выведай, что врагу жизни важнее, узнаешь – куда бить», – прохрипела Жанет, когда они проходили мимо жандармерии в конце Бронко-стрит. А до того – говорили о ее своднике.
– Значит, в амбициях дело? Завидуешь Джеки?
Воробей сдержал спесь и спросил осторожно, без гонора. Кажется, сработало. Виктор встал со стула, потянулся. Собрал отобранные бумаги, ударил стопкой по столу – выровнял по одному боку.
– Только дураку захотелось бы такой славы, Рони. Думаешь, стоит оно того? – Виктор посмотрел на закрытое окно, укрепленное по щелям газетными обрывками с клеем да каким-то тряпьем.
Смолчал Рони, не перебил: начал мысль, так пусть объясняется.
– Легендой, Рони, не становятся, подчистив и сотню чердаков, – Виктор небрежно загибал пальцы свободной руки, – или выкрав ключи
Вблизи Виктор высился над ним только на полголовы. Рони казалось, что их разница в росте куда больше. Казалось от того, что Виктор часто глядел на других, подбородок задрав. Коршун подошел к стеллажу и закинул пачку бумаги на верхнюю полку, словно припрятал от чужих глаз.
– Легендой становится тот, кто уже и не воробей, и не коршун. Может, и не человек, – Виктор сложил руки на груди, да только выглядел вовсе не грозно, а так – будто озяб.
– Не мудри. Себя запутал, другим голову не морочь, – сказал Рони.
– С человеком хотя бы можно договориться.
– Или пулей угостить, а?
Виктор и бровью не повел:
– Верно. А с легендой… бестолково и то, и другое.
Рони прочистил горло и глубоко вздохнул. Совсем Виктор тронулся умом, сам не понимает, что за чушь городит, да с серьезным видом. Так и молчал коршун, мир разума покинув, ничего до конца не разъяснил.
«Ну и вляпался же я», – честно подумал Рони. И Жанет бы не смогла предсказать, в какую из выгребных ям угодил ее птенец. Слишком Виктор надрывается: за живое, за самую суть его держит эта облава. Разница между ними, что вода с огнем: Рони ищет лазейку, дабы отлынивать, а Виктору на месте не усидеть, как речь о легенде заходит.
– Личные у вас счеты, похоже, – Рони постарался добавить уверенности в свой тон. – Из-за него тебе клеймо поставили?
Виктор огрызнуться не успел, хоть лицо скорчил подобающее. Что-то резко опустилось Рони на плечо, и он подпрыгнул на месте, обернувшись.
– Можно и так сказать, – резко вклинилась Ульрика, каким-то ушлым образом подкравшись со спины. Точно воровкой была – кто еще так неслышно пройдет по коридору?
– Говорить-то каждый горазд, а тут делать надо. Вижу, ты свободна – найди ему пользу, – Виктор что-то передал ей тяжелым взглядом и решил избавиться от их компании.
Внизу веселились коршуны, напевая исковерканный гимн штата. Собрались на работу, один другого усерднее в труде…
– Сам больше всех и болтаешь, – нахмурился Рони, дождавшись, как останутся они со страшной женщиной одни. – Да не по делу.
Ульрика зафыркала, явно веселясь. Рони не возражал: пусть потешаются, над ним или вместе с ним. Он своего добьется. Его план давненько созрел.
Быть послушным мальчиком, глупенько улыбаться (это уж он точно умеет!). Затаиться, ждать. Прав Виктор и в этом: на охоте надобно знать врага. Успеет Рони добраться до Стоффа, самого Йельса или их соглядатаев – там и победа близко. Быть не может, чтобы в таком крупном логове ни одного помощника ему не нашлось. Даже если это сердобольный телеграфист, почтальон или прислужка, что верит в силу закона. Рони-то в ней давно изверился, но оскорбленную честь изобразить сумеет. Как же не суметь, когда стая сидит в подвале да приговора ждет?