Под нами Берлин
Шрифт:
И Кустов, поняв обстановку, передает:
— Меня охранять не надо: я один выйду из боя, а вы деритесь.
Как быть с третьей группой «юнкерсов», которую я думал разбить вместе с парой Кустова, а потом прийти на помощь Тимонову и завершить разгром бомбардировщиков?
Третья группа оказалась так близко от переправы, что я без оглядки бросился на нее. Все девять самолетов точно слились в одну глыбу металла, грозно приближаясь к Днепру. А вдруг меня сзади уже атакуют? Кто тогда помешает «юнкерсам» отбомбиться?
Лихорадочно осматриваюсь. Около меня никого. Только в стороне вихрятся
Мне сейчас тоже никто не помешает расправиться с третьей стаей «юнкерсов». А она, пока я оглядывался, оказалась прямо над моей головой, и я, притормаживая истребитель, сбавил мощность мотора и упер нос «яка» прямо в правое крыло строя.
Секунда — и в прицеле задний самолет. Его так удачно прошили снаряды и пули, что он сразу безжизненно рухнул и, пылал, закувыркался вниз.
Не теряя времени, бью по второму, третьему, четвертому… Вижу, как остальные рассыпаются в стороны. Вот только один почему-то замешкался. Небольшой до-ворот — и «юнкере», пытаясь выскользнуть из прицела, несется вниз. Но разве успеет уйти от истребителя такая неуклюжая махина? Оружие бьет безотказно, так и хочется полоснуть по врагу.
Чувствую, что меня охватил азарт боя. Опасно: можно зарваться. Сдерживаю себя от новой атаки и, защищаясь от возможного нападения, швыряю «як» вверх, точно мячик.
Небо очистилось от вражеских истребителей, а все «юнкерсы», снижаясь, поодиночке уходят домой. Переправа спокойно работает. Тимонов разбил четвертую стаю «юнкерсов», пытавшуюся было прорваться к Днепру на небольшой высоте. На земле пылает множество костров. По ярко-красному огню с траурной окантовкой легко догадаться, что это горят сбитые самолеты: от бензина всегда идет черный дым. А где же «фокке-ры» и «яки»? Их в воздухе невидно.
Азарт боя проходит. Задача выполнена. Только какой ценой? Успокаиваю себя тем, что мы вынуждены были вести бой парами, а потом и одиночными самолетами. Фактически каждый действовал самостоятельно, вдали друг от друга — поэтому никого и не вижу. Теперь пора собираться и идти на аэродром.
Передаю, чтобы все шли на переправу. В небе по-прежнему никого. Но нет, один «як» мчится ко мне. Я тоже устремляюсь к нему. Настроение сразу поднялось. Мы встретились взволнованные боем, и никак не могли сблизиться, чтобы узнать друг друга по номерам машин. А что у нас есть радио, оба, очевидно, забыли. Наконец, я увидел номер, но зачем-то спрашиваю:
— Миша, ты?
— Я, Васильич, я! — бодро отвечает Сачков.
Но что такое? Сзади Миши «фоккер». Инстинкт спит, и я не успеваю бросить самолет на выручку товарища. Странная оторопь сковывает меня. Секунда промедления, замешательства.
«Скорей!» — командую себе. И только тут, словно проснувшись от спячки, я бросаюсь на противника. В этот миг передо мной, словно молния, сверкнул огонь, Я всеми клетками тела почувствовал, как по мне резанула меткая очередь вражеского истребителя. От дробных ударов самолет как бы охнул и судорожно затрясся. Ожгло глаза. Но руки, натренированные в боях, словно сами
Ни испуга, ни страха я сначала не испытывал. Досада охватила меня. Только какая-то секунда ликования — и на тебе!
Что с глазами? Ослеп? Сейчас это — смерть. Нельзя сдаваться! Пока действуют руки и ноги, нужно бороться. И я левой рукой, рукой, не управляющей самолетом, срываю очки и, бросив их за борт, протираю глаза [1] .
О-о! Появился свет! Я вижу землю, солнце… Самолет послушен рулям. Только мотор болезненно хрипит. В небе никого. Однако оно все равно кажется враждебным.
Домой! А переправа?
«Земля» разрешила идти на аэродром. На пути я встретил группу «лавочкиных». Она на большой высоте летела в наш район прикрытия. Эх, если бы пораньше!
1
Для лучшего обзора я летал с открытым фонарем.
У машины не вышла правая нога шасси. Сажусь на одно колесо. Неприятно.
Самолет, коснувшись земли, устойчиво побежал. В конце пробега начал плавно крениться и, черкнув крылом по земле, мягко развернулся и встал на левой ноге.
Ко мне бегут люди, мчится санитарная машина, но я не спешу вылезать из кабины. Я с грустью гляжу на иссеченный истребитель. В голове вихрятся горькие, как сама война, мысли.
За три месяца боев меня подбивают уже третий раз. Не много ли? Первый раз пострадал от бомбардировщиков. На них я напал сверху, а нужно было снизу. Второй раз меня атаковал истребитель противника, когда я садился на свой аэродром. Отделался ранением. И вот теперь. Этого могло не случиться, если бы я постоянно был настороже. Воздушный бой ревнив, и летчику нельзя отвлекаться.
Мне пришлось воевать на Халхин-Голе в 1939 году, на финской войне в сороковом, в Отечественную — уже пошел второй год. Сделана не одна сотня боевых вылетов. Казалось, можно было научиться предугадывать беду. И все же враг сейчас подловил меня, как новичка. Почему? Да потому, что в самой природе человека больше мирного, добродушного, чем воинственного. Человек устает от постоянного ожидания опасности, смерти. Притупляется острота, настороженность. Впрочем, к чему оправдания? Промах есть промах. В бою ничто безнаказанно не проходит. Требовательность и еще раз требовательность. И меньше будет крови. Сейчас об этом нужно будет поговорить с товарищами.
Первым прыгнул мне на крыло Миша Сачков:
— Ну как, цел?
— Цел. А ты?
— Только самолет здорово пострадал. Тебя тоже «фоккер» крепко прихватил. Я только его заметил и хотел выбить, но тут откуда-то взялся второй — и как дал по мне! Аж мотор захлебнулся.
— Прозевали.
— Да-а, — сокрушался Сачков. — И надо же…
Можно только удивляться, что нас разом подбили. Оба видели друг у друга сзади истребители противника и могли бы взаимно защититься, а вот не сумели. Очевидно, и рефлексы при некоторых обстоятельствах имеют инерцию и способны опаздывать.