Под нами Берлин
Шрифт:
Для поддержания духа своих летчиков фашистское радио передавало, что в этом бою участвовало тридцать советских красноносых истребителей, а немецких всего пятнадцать. При этом мы потеряли якобы половину машин, а они только пять.
Новый аэродром встретил нас хмурым небом. Было сыро. Над головами низко плыли набухшие дождем тучи. Погода стояла нелетная.
Жуляны — старейший авиационный гарнизон нашей Родины. Здесь до войны была большая бетонная полоса с хорошими рулежными дорожками. Фашисты все это разрушили, но инженерный батальон вместе с киевлянами
Летчики эскадрильи в меховых костюмах медленно собирались у моего самолета, с любопытством разглядывая свое очередное место базирования. Это первый наш аэродром на правом берегу Днепра.
— Хороши «гнездышки», — по-хозяйски оценивает Хохлов вражеские постройки для укрытия самолетов. — Даже с закутком для людей. От дождя можно спрятаться.
— Почему этот аэродром называется Жуляны? — спросил Априданидзе. — Он же у самого города и ему куда больше подошло бы название «Киевский».
— А вон село Жулвы, — показала нам пожилая женщина из бригады, которая приводила в порядок стоянку самолетов. — Оно раньше, когда строился аэродром, было ближе, чем город. Да и видно-то не Киев, а только пригород — Соломенка называется.
— Так, значит, здесь Нестеров в тысяча девятьсот тринадцатом году открыл миру «мертвую петлю»? — спросил подоспевший Лазарев.
— Нет, над Сырецким аэродромом, — уточнил Кустов и махнул рукой на север. — Километров десять отсюда. Да, Нестеров был великий летчик. Он первым в мире начал делать глубокие виражи, первым сделал мертвую петлю, а мотор-то у него был всего в семьдесят лошадиных сил… — Игорь вдруг сбился и, заторопившись, тихо закончил: — И первым в мире своим самолетом таранил врага.
Что с ним? Я проследил за его взглядом. У стены капонира стояла красится девушка, с выбившимися из-под платка черными волосами, и с нескрываемым восхищением смотрела на Кустова. Девушка, очевидно, поняла, почему летчик сбился, и опустила глаза.
Заморосил дождик. Mы направились на КП, но Лазарев вдруг остановился и удивленно воскликнул:
— Ба-а! Что это такое?
Мы обернулись. Кустов, болтая с девушками, засыпал лопатой воронку от бомбы.
— Все понятно! — Лазарев махнул рукой. — Был человек — и нет! Теперь егу никакой дождь нипочем. — И все же крикнул: — Игорек! Ты надолго нанялся в работники?
Кустов повернулся к нам. На его лице была растерянность. Этого с ним некогда не бывало.
— Да я не нанимался, просто решил помочь.
— Мы пойдем на КП — сказал я ему.
— Я с вами, — и Кустов, шепнув что-то одной девушке, присоединился к нам. Лазарев с подковыркой спросил:
— Как ты думаешь, Игорек, может ли быть любовь с первого взгляда? Кустов огрызнулся:
Давай без намеков! Что ты этим хочешь сказать? Голос выдал товарища с головой, и мы рассмеялись. — Девушки очень милые, — примирительно заговорил Кустов. — Но ты, Сережа, не думай: любовь с первого взгляда — ерунда.
И все же Кустова, когда мы пришли на КП, с нами не оказалось. Он вернулся к девушкам.
Летом нас мало интересовало, куда с аэродрома придется ехать ночевать. Палатка или дом, общежитие, в сарае или землянке, в городе или в деревне — все равно: была бы только крыша, После напряженной работы мыс засыпали мертвым сном, едва
На новом месте Кустов с первой же ночи потерял покой. Прежде он засыпал сразу, спал долго, крепко. Теперь ему не спалось, он испытывал необходимость поделиться со мной своими переживаниями. Секретов друг от друга давно уж не было.
Кустов влюбился по-настоящему. Он ничего не мог делать, наполовину. Воевать — так воевать, отдыхать — так отдыхать, любить — так любить. Он во все вкладывал сердце и всю страсть своего неугомонного характера.
Каждый вечер он стал проводить со своей любимой. Чтобы не расставаться с ней, думал устроить ее работать в полку или в аэродромном батальоне, обслуживающем нас.
Его увлечение меня тревожило. И не потому, что это была любовь с первого взгляда. Это бывает. У меня возникло опасение, что постоянная близость Люси будет вредно сказываться на боевых делах. Почувствовать на себе беспокойный взгляд любимой перед вылетом — значит внести сомнение в душу. И ты уже не боец. Ты ранен тревогой и за сей и за нее. Я сказал об этом Кустову.
— Неправда, — ответил он. — Личное счастье никому не мешает в работе.
— Но война-то мешает любви.
Кустов за эти дни очень изменился. Он стал более уравновешенным, спокойным и даже каким-то щеголеватым. Если раньше брил свою редкую бородку через три-четыре дня, то теперь — каждый вечер; раньше никогда почти не пользовала утюгом, теперь с его брюк галифе не сходили свежие стрелки. Раньше он, как Герой Советского Союза, пользовался только одним преимуществом — больше других летал в бой. Теперь где-то узнал, что Героям Советского Союза полагается улучшенное обмундирование, решил этим воспользоваться — сменить хлопчатобумажные брюки и гимнастерку на шерстяные. Его постигла неудача, на складе не оказалось большого размера. Кустова это расстроило.
— Безобразие! Нашили на лилипутов!
— Не кипятись. Таких гренадеров-истребителей, как ты, раз, два — и обчелся, — заметил я. — А потом, почему тебе так приспичило именно сегодня? Обещали все скоро привезти. Потерпи.
— Так-то оно так, но обидно: сегодня Люся должна познакомить меня со своей матерью. И мне хотелось бы приодеться.
— Значит, у вас назначено что-то вроде смотрин или сговора?
Хотя керосиновая лама горела тускло, но я в зеркале хорошо видел его лицо, довольное и чуть загадочное. —
— Сам не знаю, — Кусов старательно побрызгался французским одеколоном, купленным вместе с утюгом на базаре. — Но свадьбу складывать нельзя. Полк может улететь отсюда. Что тогда подумают обо мне Люся и ее мать? Нам обоим нужно будущее.
— Свадьбу думаешь утроить? — удивился я.
— А как же? Только небольшую. Для родных. Ну и из полка нужно будет человек пять пригласить.
— А без свадьбы разве нельзя обойтись?
— Нет, — решительно заявил Кустов. — Свадьба будет.
— Тогда кончай прихорашиваться — и потопали на смотрины.