Под кожей

Фейбер Мишель

— Но… — озадаченно начала Иссерли, не понимая, почему между появлением Амлиса и приготовлением чудесного, вращавшегося сейчас в печи мяса прошло столько времени. Договорить ей ухмылявшийся Хилис не дал:

— Я сунул это мясо в маринад за сутки до появления сумасшедшего сукина сына! А что мне было с ним делать? Под краном прополаскивать? Эти маленькие мерзавцы — само совершенство, точно тебе говорю, абсолютное долбаное совершенство, насаженное на вертела. И вкус у них будет, мать его, невероятный!

Хилис

только что не светился от энтузиазма.

Иссерли смотрела на жарившееся мясо. Благоухание его пробивалось даже сквозь стекло, вплывая прямиком в ее ноздри.

— Слышишь, какой запах, а? — спросил Хилис — с таким торжеством, точно ему удалось неким чудом создать аромат, который смог вопреки всему протиснуться сквозь ее жалостно маленькие, изувеченные хирургами ноздри. — Сказка!

Иссерли кивнула, в голове у нее все мутилось от желания впиться в эту вкуснятину зубами.

— Да, — шепнула она.

Хилис, уже утративший способность стоять на одном месте, описывал по кухне взволнованные круги.

— Иссерли, прошу тебя, — внезапно произнес он с мольбой в голосе, останавливаясь и перебрасывая из руки в руку длинную вилку и разделочный нож. — Пожалуйста. Ты должна это попробовать. Осчастливь старика. Я знаю, ты способна оценить хорошую жратву. Наши мужики говорят, что в юности ты хороводилась с Элитой. Ты выросла не на отбросах, как эти тупые болваны из Плантаций.

Дрожа от эксгибиционистского возбуждения, он распахнул дверцу печи, и из нее полыхнуло пропитанным ароматами пряностей жаром.

— Иссерли! — снова взмолился он. — Позволь, я отрежу тебе кусочек. Позволь мне, позволь, позволь!

Она рассмеялась, смущенная, и торопливо согласилась:

— Хорошо, ладно!

Быстрый, как искра, летящая от костра, Хилис произвел несколько стремительных манипуляций, которые легко было проглядеть, просто-напросто не вовремя моргнув.

— Да-да-да! — восторженно возопил он, выпрямляясь. Иссерли слегка отпрянула, когда в нескольких дюймах от ее губ возник прямо из воздуха окутанный парком, шипящий кусочек мяса, насаженный на кончик острого, как бритва, разделочного ножа. Она опасливо сжала кусочек зубами и сдернула его с ножа.

От двери кухни донесся звук мягкого голоса.

— Вы просто-напросто не ведаете, что творите, — со вздохом сообщил Амлис Весс.

— Посторонним в мою кухню вход, мать его, воспрещен! — мгновенно отреагировал Хилис.

Амлис Весс отшагнул назад: по правде сказать, в кухню он и не входил. Только его поразительное черное лицо да, может быть, выпуклость белой груди и пересекли ее границу. Отступление Амлиса и отступлением-то не было, скорее, небрежной переменой позы, простой перегруппировкой мышц. Он замер вне, строго говоря, кухни, однако

его ничуть не утративший пристальности взгляд все еще сохранял возможность обозревать большую ее часть. И взгляд этот направлен был не на Хилиса — на Иссерли.

Она дожевывала лакомый кусочек, слишком обескураженная, чтобы шевельнуть даже пальцем. По счастью, нежное мясо само таяло во рту.

— Что вас не устраивает, господин Весс? — наконец спросила она.

Нижняя челюсть Амлиса гневно дернулась, плечи подобрались так, точно он собирался броситься на нее, но затем тело его обмякло, как если бы Амлис сделал сам себе укол какого-то успокоительного.

— То, что вы едите, — негромко сказал он, — это тело существа, которое жило и дышало так же, как вы и я.

Хилис застонал и выпучил глаза: претензии и глупые заблуждения юнца явно приводили его в отчаяние и внушали жалость к дурачку. А следом он, к разочарованию Иссерли, повернулся к ней и Амлису спиной и ухватился за первое, что попалось ему под руку, — за ручки ближайшей кастрюли.

Между тем, Иссерли, в ушах которой продолжали звенеть слова Амлиса Весса, набиралась необходимой ей отваги, сосредоточившись, как и в прошлый раз, на его бархатистой дикции, выхоленной богатством и жизнью привилегированного человека. Она заставила себя вспомнить, как Элита приласкала ее, а затем отвергла: зримо представить чиновников, решивших, что ей больше подходит жизнь на Плантациях, — мужчин с таким же, как у Амлиса Весса, выговором. Она впустила в себя этот выговор, позволила ему тронуть в самой глубине ее души струну негодования и теперь слушала, как та поет. И когда Иссерли заговорила, тон ее был ледяным:

— Господин Весс, мне очень неприятно говорить вам это, но я действительно сомневаюсь, что между тем, как живете и дышите вы, и тем, как живу и дышу я, отыщется много схожего, не говоря уж о сходстве между мной и моим… — она провела, чтобы уязвить его посильнее, языком по зубам, — …завтраком.

— Под кожей мы все одинаковы, — возразил (не без обиды, подумалось ей) Амлис.

Нужно было ударить его в слабое место — в стремление несметно богатого идеалиста отрицать социальную реальность.

— В таком случае, остается лишь удивляться, — усмехнулась она, — что вы ухитряетесь сохранять, при вашей-то непосильной работе, столь приятную внешность.

Удар попал в цель, отметила Иссерли. Амлис снова поджался, словно перед броском и снова расслабился: еще одна инъекция того же средства.

— Этот разговор никуда нас не приведет, — вздохнул он. — Пойдемте со мной.

У не поверившей своим ушам Иссерли сам собой приоткрылся рот.

— С вами?

— Ну да, — ответил Амлис, словно подтверждая мелкую подробность рискованного предприятия, о котором они уже договорились. — Вниз. К водселям.