Почти серьезно...
Шрифт:
Своей артистической внешностью среди всех выделялся Юрий Котов, приехавший из Орла. Он довольно успешно прочитал стихи Сергея Михалкова: «Я приехал на Кавказ, сел на лошадь первый раз…»
Экзаменовался и самый юный из нас — Николай Станиславский. По поводу его фамилии многие иронизировали, говоря: «Вот и Станиславский в цирк пришел».
Смотрел я на всех и думал: «Куда мне с ними тягаться?»
Пришла моя очередь выходить на манеж. Прочел стихи, басню, дали мне этюд: будто потерял я на манеже ключ от квартиры и ищу его. Придумал не самое оригинальное. Сделал вид, что
И вот наконец кидаюсь на ковер и что-то поднимаю, увы, это оказался не ключ, а плевок. Руку вытер о себя брезгливо. В зале засмеялись.
Потом экзаменовались и другие. Среди них Борис Романов. Своей общительностью, чувством юмора, а также тем, что он пришел на экзамен, как и я, в солдатской шинели (а у меня еще долго после войны ко всем, кто носил солдатскую шинель, оставалось отношение доброе), он привлек мое внимание, и мы познакомились. Для начала он рассказал мне анекдот:
На экзамене профессор спрашивает нерадивого студента:
— Вы знаете, что такое экзамен?
— Экзамен — это беседа двух умных людей, — отвечает студент.
— А если один из них идиот? — интересуется профессор.
Студент спокойно говорит:
— Тогда второй не получит стипендии.
От Бориса я узнал, что он воспитывался в детдоме, его учебу в театральном техническом училище (он собирался стать гримером) прервала война. Конечно, тогда я и не предполагал, что мы станем друзьями и мало того — партнерами, что Бориса примут у нас дома, полюбят и он будет завсегдатаем наших вечеров в Токмаковом переулке.
Я все еще носил солдатскую шинель.
В три часа дня закончился последний тур, а в шесть часов вечера вышел какой-то человек со списком и буднично, в алфавитном порядке зачитал фамилии всех принятых. Среди них произнес и мою. Всего в студию зачислили восемнадцать человек, а пятерых взяли кандидатами.
Я сразу позвонил домой.
— Папа, меня приняли.
— Ну и хорошо. Приезжай скорее!
Приехал домой и подробно все рассказал. А в восемь вечера в Камерном театре (потом он назывался Театром имени Пушкина) проходил последний тур конкурса, на который меня тоже допустили. И я решил поехать.
И надо же! И здесь после конкурса мне сообщили, что меня приняли в студию.
Бывает же так: то всюду отказ, а тут в один день две удачи.
Вернулся домой поздно, и долго с отцом и матерью обсуждали минувший день.
Куда идти: в студию Камерного театра или в студию цирка?
Отец вновь повторил свои доводы о том, что в цирке легче и быстрее можно проявить себя, найти новые интересные формы клоунады, и я решил идти в цирк.
Стране нужны клоуны
В трамвае сидит старушка. Рядом с ней стоит тощий, изможденный студент.
— Ты
— Задают много, — отвечает он.
— Ты, наверное, отличник?
— Нет…
Старушка, видя перекинутый через руку студента плащ, предлагает:
— Давай, милый, я хоть плащ твой подержу, а то ведь тебе тяжело…
— Это не плащ, — отвечает парень, — это студент Сидоров. Вот он — отличник.
Веселое, голодное студенчество было у нас в цирковой студии. Нам, правда, выдавали рабочую продовольственную карточку, получали мы и талоны на сухой паек, а также стипендию — пятьсот рублей. Ни в одном институте не давали такой большой стипендии.
Главное управление цирков Комитета по делам искусств отпустило значительные средства на студию. Стране нужны были клоуны. К нам пригласили преподавателей различных дисциплин. Любили все у нас технологию цирка.
Каждый раз занятия по этой дисциплине вели разные люди. Приглашались старые мастера, которые беседовали с нами о специфике, технологии цирка, рассказывали о своей жизни, работе. Много времени провел с нами Александр Борисович Буше, неповторимый режиссер-инспектор Московского цирка. (Его и еще ведущего программу Роберта Балановского из Ленинградского цирка зрители всегда встречали аплодисментами.)
Живая энциклопедия
На манеж выходит Рыжий и говорит Белому:
— Здравствуй! — и протягивает руку.
— Боже мой, какие у тебя грязные руки! — удивляется Белый.
— Грязные? — переспрашивает Рыжий.
— Да ты бы посмотрел на мои ноги.
Дмитрий Сергеевич Альперов, когда появился у нас в студии, выглядел патриархом.
Полный, огромный, он вошел, тяжело дыша, и зычным, густым голосом попросил:
— Помогите мне снять шубу.
Мы кинулись снимать с него тяжелую шубу на лисьем меху. Шапка у него тоже меховая, боярская. Он медленно подошел к столику, сел, посидел минут пять и, отдышавшись, вытащил из кармана огромные часы.
Дмитрий Сергеевич Альперов… Когда я учился еще в девятом классе, отец подарил мне книгу Д. С. Альперова «На арене старого цирка». Она стала моей любимой книгой. Я читал ее несколько раз. И потом время от времени довольно часто заглядывал в нее, чтобы перечитать описание какой-нибудь классической клоунады. Книга его, пожалуй, одна из немногих, интересна и профессионалам, и любителям цирка.
До войны, еще мальчишкой, я видел клоуна Альперова на арене. В памяти остался его громкий голос.
И вот Альперов у нас в студии. Он посмотрел на свои огромные плоские серебряные карманные часы (они выглядели клоунскими — теперь бы их назвали сувенирными), с золотыми стрелками, зеленым циферблатом, и я сразу подумал: сейчас что-нибудь с часами произойдет — взорвутся они или задымятся, а может быть, заиграет какая-нибудь музыка… Но часы просто тикали. Он посмотрел на них еще раз и положил на стол около потертой тетради со своими записями.