Почти напоследок

Евтушенко Евгений Александрович

мой старший сын -

мой самый трудный сын,

как все на свете

замкнутые дети, -

один.

Он тугодум,

хотя смертельно юн.

Есть у него проклятая привычка

молчать - и всё.

К нему прилипла кличка

«Молчун».

Но он в молчанье всё-таки ершист. Он взял и не по-нашему постригся, и на уроке

с грозным блеском «фикса» учительница крикнула: «Фашист!»

Кто право дал такое педагогу

бить ложную гражданскую тревогу

и неубийцу -

хоть он утопись!
–

убить презренным именем убийц?!

О, если бы из гроба встал Ушинский,

он,

может быть, её назвал фашисткой.

Но надо поспокойней, наконец.

Я здесь необъективен.

Я отец.

Мой старший сын -он далеко не ангел. Как я писал:

«застенчивый и наглый», стоит он,

как побритый дикобраз,

на педсовет не поднимая глаз.

Молчун,

ходящий в школьных Стеньках Разиных, стоит он

антологией немой

ошибок грамматических и нравственных, а всё-таки не чей-нибудь, а мой.

Мне говорят с печалью на лице:

«Есть хобби у него -

неотвечайство.

Ну отвечай же, Петя,

приучайся!

Заговори хотя бы при отце!

У вас глухонемой какой-то сын.

В нём -

к педагогам явная недобрость. Позавчера мы проходили образ Раскольникова. Вновь молчал, как сыч. Как подойти к такому молчуну? Ну почему молчал ты, почему?»

Тогда он кедом ковырнул паркет и вдруг отмстил за сбритые волосья: «Да потому, что в заданном вопросе вы дали мне заранее ответ.»

И тут пошло -

от криков и до писка:

«Я спрашивала,

как заведено,

по всей методологии марксистской, по чётким уложеньям гороно. Ну что ты ухмыляешься бесстыже? Вы видите теперь -нам каково?

Вы видите, какой ваш сын?» -

«Я вижу».

И правда,

вдруг увидел я его.

. Мы с ним расстались после педсовета. Унёс он молчаливо сквозь толпу саднящую ненайденность ответа и возрастные прыщики на лбу.

И я молчун,

хоть на слово и хлёсток, молчун,

который мелет без конца, зажатый,

одинокий, как подросток, но без отца.

У меня есть ещё два сына - Саша и Тоша. Их пока не вызывают на педсоветы, поскольку Саше - только шесть, а Тоше - пять.

Когда я учил Сашу читать, дело шло туго, но он - очевидно, по Фрейду - мгновенно прочёл вслух слово «юбка». Как и большинство детей на земле, мои сыновья постоянно около юбок, а не около моих шляющихся неизвестно где штанов. Саша вовремя начал ходить, вовремя заговорил. У Саши странная смесь взрывчатой, во все стороны расшвыриваемой энергии и неожиданных приступов подавленной сентиментальности. Он может перевернуть всё кверху дном, а потом вдруг замирает, прижавшись лбом к окну, по которому ползут струйки дождя, и долго о чём-то думает.

Тоша плохо отсасывал молоко, не рос, лежал неподвижно. Родничок на его голове не закрывался.

– Плохой мальчик. Очень плохой.
– проскрипела знаменитая профессор-невропатолог и безнадёжно покачала безукоризненной белой шапочкой.

В наш дом вошло зловещее слово «цитомегаловирус».

Но моя жена-англичанка с так нравящимся всем кавказцам именем Джан - не сдавалась. Она не давала Тоше умирать, не давала ему не шевелиться, разговаривала с ним, хотя он, может быть, ничего не понимал. Впрочем, говорят, дети слышат и понимают всё, даже когда они в материнской утробе.

Однажды рано утром Джан затрясла меня за плечо с глазами, полными счастливых

слёз:

– Посмотри!

И я увидел над боковой стенкой детской кроватки, сделанной

из отходов мрачного учрежденческого ДСП, впервые поднявшуюся, как перископ, белокурую головку нашего младшего сына с уже полусмышлёными глазами.

Цитомегаловирус сделал своё дело - он успел разрушить часть мозговых клеток. Но неистовая Джан с викторианским упорством раскопала новейшую программу физических упражнений, когда три человека не дают ребёнку отдыхать, двигают его руками и ногами и заставляют его самого двигаться. Непрерывный труд. Восемь-десять упражнений с десяти

утра до шести вечера. Тогда другие клетки активизируются и принимают на себя функции разрушенных.

Появились помощники. Некоторые оказались способными лишь на помощь всплесками и быстро испарялись, исполнив разовый гуманистический долг. Я заметил, что многие могут быть добровольцами лишь по общественному поручению, а добровольное добровольчество им неведомо. Но были и те, кто работали, как волы.

Конечно, сама Джан. Ангел-хранитель нашей семьи, бывшая калужская медсестра Зина, которой Тоша сказал своё самое первое в жизни слово «Зи». Геодезистка-татарка Валентина Каримовна с вкрадчивой кочевничьей походкой и черносливными глазами -«Ки». Украинка Вера, защитившая диссертацию о воспитании детей у японцев, хотя она ни разу не побывала в Стране восходящего солнца по причинам, от неё не зависящим, - «Ве». Аспирантка-психолог, сибирячка, по происхождению из ссыльных поляков, Марина - «Ри». Знаменитый ватерполист, а ныне просто хороший человек - Игорь. Студент-абхазец Валера, тайно пишущий стихи, из которого никогда не получится поэт, но зато получится прекрасный отец - «Ле». Похожий на Илью Муромца и одновременно на миллионера Савву Морозова, поддерживавшего большевистскую подпольную организацию, шофёр и бильярдист Вадим, приносящий в подарок то выигранные им бронзовые подсвечники, то банку маринованных белых грибов из тоскующего по нему родного Ярославля - «Ди». Мой старший сын Петя - «Пе». Самые дисциплинированные помощники - английские студенты из Института русского языка для иностранцев, напевающие Тоше во время упражнений его

любимую песенку «В1аск зпеер»16, соперничающую только с «Крокодилом Геной». Тоша их называл так: «Дж», «Э», «Ру», «Мэ». А трудное имя Джуна он как по волшебству произнёс сразу.

Образовался целый интернационал, поднимающий на ноги ребёнка. Этот интернационал разминал его, мял, как скульптор мнёт глину. Этот интернационал лепил из него человека. И благодарный за это маленький человек прилежно ползал по полу, дуя на маячащие перед ним зажжённые спички, сопя, взбирался и спускался по лестнице, перевёртывался с боку на бок, взлетал к потолку на верёвочных качелях, пыхтел в прозрачной воздушной маске, и его фиалковые мамины глаза стали потихонечку думать, а ноги, раньше такие неловкие, как у деревянненького бычка, стали всё крепче и крепче ходить по земле.

Но в нашем доме появлялись и наблюдательствующие поучители. Ужас вызывало то, что с ребёнком играют спичками. Настежь открытые форточки бросали в дрожь, как потрясение основ. А одна дама, бывшая заведующая отделом знамён в магазине «Культтовары» на улице 25-го Октября, пришедшая узнать, не нужна ли нам «домоправительница» - она именно так и сказала, избегая унизительного, по её мнению, слова «домработница», - трагически воздела руки, увидев Тошины гимнастические сооружения и кольца, ввинченные в потолок: