Поцелуй
Шрифт:
Отвернувшись, я выпрямился и стал смотреть перед собой на площадь, как ее заливает дождем. Мне надо было собраться с мыслями. Я растерялся, но успокаивал себя: все хорошо, я сейчас посажу ее на автобус, а позже, завтра-послезавтра, в выходные, свожу ее в комнату смеха. Это будет здорово! И тут я почувствовал ее руку на своем рукаве и даже вздрогнул. Она стояла совсем близко, говорила «спасибо за заботу», что правда тронута. Так близко, подняла лицо… взгляд такой мягкий, и эти звезды… я так и не понял, что на меня нашло, но я осторожно охватил ее лицо ладонями и поцеловал. О!.. Она не отвечала, но приоткрыла губы, не оттолкнула меня. Не знаю, сколько времени прошло. Я, не отрываясь, и
Наконец, смог оторваться. Она застыла с закрытыми глазами на несколько мгновений. Приоткрытые губы сомкнулись. Я все смотрел, как она приходит в себя. Мне кажется, в те секунды меня не было. Просто не существовало: смотрел на нее будто из другого мира. До сих пор, несмотря ни на что, стараюсь сохранить в памяти это переживание и каждую деталь, каждый оттенок… Она, поморгав, открыла глаза, сначала растерянно смотрела, затем, словно очнувшись, порывисто вздохнула, будто способность дышать только вернулась к ней. Аделаида! Что я делаю? Нет, не тогда, а сейчас… плачу… хватит, от слез строчки расплываются!..
Прошли сутки. Адские сутки. Может быть, ради них все это! Рука дрожит. Я рвал и метал все это время, рыдал, стенал! Это единственное сокровище, что у меня осталось — мои воспоминания! Мое счастье и моя боль! Я ревел, как раненый зверь… Что ж, главное — писать. Я уже не могу не писать — мне нужно написать об этом! Никто не прочитает — я пишу для себя. И все же надо продолжать. Я потерял ее. Понимаю, что у меня ее никогда не было, но от мысли, что, если бы я не совершил тогда этой ошибки и все могло бы сложиться по-другому, меня рвет на части! Но именно сейчас, черт возьми, я чувствую себя живым, а не тогда, когда я лелеял надежду обрести ее! Чертов извращенец!..
Эта психолог-ведущая… обратился к ней, когда до меня дошло, что сам я не смогу выйти из замкнутого круга. Это она дала мне такое задание — написать. Я не обещал, что это можно будет прочесть. Это останется только моим. Напишу и сожгу! Сожгу и избавлюсь от этой ноши!..
Идти, значит, от начала и до конца. Откуда ни возьмись, из темноты, из-за стены дождя с плачущими фарами ворвался автобус. Молниеносным движением она вскочила на подножку, дверца закрылась, и автобус снова исчез так же, как появился. Я остался на остановке, и в голове сначала было пусто, как в вакууме, а затем мысли лавиной накрыли меня, одна сбивчивее другой, то радость, то грусть и отчаяние, а когда лавина сошла, я отчетливо понял, что сделал то, чего нельзя было делать. Внутри все заныло от предчувствия — сбывшегося предчувствия. Я торопливо вынул телефон из кармана, хотел позвонить ей, но остановился, решил, что сейчас ей неудобно разговаривать.
У нее был мой зонт, и я пошел под дождем. А он лил и лил не переставая. Тогда я побежал. Из-под ног брызги летели во все стороны. Меня хватило минут на десять, и я набрал ее. Не ответила — хорошо, попозже, через десять минут. Шел и поглядывал на часы — ждал, когда пройдут эти десять минут. Позвонил снова — тишина. Ладно, буду звонить каждые десять минут, и однажды она ответит. Шел дальше. Озлобился. Я уже и на себя злился, и на нее: Боже, ну, что я такого сделал? Ну, поцеловал, ошибся — с кем не бывает! Неужели крест надо ставить на человеке в таком случае?! Неужели даже возможности извиниться и выговориться он не достоин?! Я вдруг остановился и задрал голову: с дымчатого темного неба крупные капли тяжело и больно разбивались о мое лицо. Я опустил голову. Зашел под козырек ближайшего магазина, вызвал такси и попросил отвезти меня на вокзал.
Когда я приехал на станцию и вышел на перрон, дождь закончился. Никого не было — сыро и холодно. С фонарей над головой капала вода. Я вдруг подумал, что это только
Вдалеке, еще невидимый, прогудел поезд. Свет от его мощного прожектора игольчатыми белыми лучами разрезал повисшую в воздухе влагу, казалось, отражался в мельчайших капельках и становился от этого еще ярче. И вот поезд вырвался вперед, со скрежетом пытаясь остановиться. Народ суетился, задрав голову в поисках нужного числа на вагоне, кто-то что-то кому-то кричал, показывал, но от грохота состава, поглощающего все звуки, ничего нельзя было разобрать. Наконец, пыхтя, поезд остановился, на перрон спустились проводники, пассажиры подтянулись к ним вместе с багажом и провожающими. Нужно было еще выпустить прибывших, и народ нехотя расступался. Первые, неловко выволакивая свой багаж, оглядываясь, покидали поезд, вторые с нетерпением толкали свои билеты проводникам, торопясь добраться до своих мест. А я стоял, наблюдая за этим действием, и мне остро захотелось тоже сесть в поезд.
Сесть в поезд… Я размышлял: ну вот, сяду я, а билета у меня нет, и меня скоро высадят на первой же станции, а, может быть, тут же выпрут. А голосок из ниоткуда мне и говорит: зато ты хоть немножко проедешь на этом поезде — ты уж постарайся не попасться сразу на глаза проводнику! А я ему отвечаю: это полный бред, меня даже в вагон не пустят без билета! Честное слово, он ответил что-то вроде «тьфу». Я посмеялся про себя, но мне тут же стало грустно. Я вспомнил Аделаиду. Чувство от мысли, что я не могу сесть в этот поезд, по крайней мере, прямо сейчас, и то, которое сдавливало мое сердце при воспоминании о ней, были похожи, только второе было гораздо сильнее.
Да, именно тогда я понял, что она — тот поезд, на который у меня нет билета. Нет у меня права садиться и ехать в этом поезде. Почему-то нет. Понял — не значит принял. Я стал вспоминать, как целовал ее, как прикасался к ее лицу, ее глаза, всю ее, все ощущения, вкус ее губ… даже голова закружилась! Сколько у меня было женщин, но ни с кем ничего подобного не испытывал. Урвал у жизни этот поцелуй, на который не имел права… А, может, осмелился, и жизнь подарила мне такой подарок и тут же высадила на следующей станции!..
Пошел домой пешком: мне нужно было время, чтобы все обдумать. Я не хотел терять дочь — это единственное, что стало важным для меня. Я составлял план действий. Я не хотел больше жить как прежде, мириться с тем, что жизнь моя проходит в тени, в стороне, за стеклом. Хватит топтаться на месте! Сколько можно только наблюдать? Пусть меня пронзит острый свет прожектора! Случится ли чудо, и Аделаида ответит мне, или этого не произойдет, уже не имело такого значения — я решился. Придя домой, я сварил кофе на двоих, разбудил жену, поговорил с ней, предупредил, что подам в суд, если будет препятствовать общению с дочерью, собрал вещи, отвел дочку в детский сад, сообщив ей по дороге, что папе придется уехать… Вернулся за вещами, а жена вдруг сказала, что не будет препятствовать, что малышке нужен отец и прочее. Я посмотрел ей в глаза, потом попросил прощения, поблагодарил и ушел.