Побочный эффект

Туринская Татьяна

Русаков не стал уточнять, что она подразумевает под этим интимным словом. Сколько можно нянчиться с нею?

— Извини, Лара, но моей подругой ты не была. Я всегда воспринимал тебя, как Ирину подругу. И теперь, когда Ира осталась в прошлом, твое место там же — в архиве истории. По крайней мере, я воспринимаю тебя именно так.

Он говорил намеренно жестко. Намеков не поняла — значит, надо так. Чем дальше тянешь резину, тем больнее она бьет тебя по рукам.

Но Лариска неожиданно расплакалась. Русаков не ожидал такой реакции. Только слез ему не хватало.

—

Ты неправильно воспринимаешь! — в сердцах она зашвырнула половую тряпку на телевизор. — Все не так, ты лжешь! Я не чужая вам. У вас теперь, кроме меня, никого нет! Вы без меня пропадете! Кто же еще о вас позаботится, как не я? Кто же позаботится о Маринке? Девочке нужна мама…

Сергей перебил. Впрочем, резко говорить уже не осмелился — кто знает, как она отреагирует? Подпустил в голос фальшивой заботы:

— У нее есть мама. Они поссорились — да, но ее мама жива. А чужая мама ей не нужна. Ты не совсем посторонний нам человек — да, ты много лет была рядом с нами. Но теперь тебя стало слишком много. Слишком. Это утомительно. Ты же не хочешь нас утомлять, да? Вот и дай нам отдохнуть. Тебе и без нас есть, о ком заботиться. У тебя мама дома некормленая, кроме тебя ей и воды подать некому. Ты иди, Ларочка, иди к маме, да?

Видимо, фальшь Лариска понимала лучше. Шмыгнула носом, улыбаясь сквозь слезы:

— А потом? Я ведь смогу прийти потом? Ты же не выгоняешь меня?

Такая щенячья преданность светилась в ее глазах, такая надежда на нужность кому-то, кроме больной матери, что Сергей не смог лишить ее этой надежды:

— Конечно. Потом, когда-нибудь потом…

***

— Лариска, бесспорно, дрянь. Но было бы нечестно виноватить ее одну. По большому счету, виновата не она. Я. Я сама.

Рассказчица провела кончиками пальцев по щекам, подбородку, едва касаясь кожи, будто опасалась причинить себе боль, или испачкаться. При этом лицо ее на мгновение дернулось, перекошенное отвращением.

— Это лицо… Я его ненавижу! Оно вроде бы мое, и в то же время чужое. Проклятая операция! Почему я слушала Лариску, а не мужа?! Не доктора, наконец? Как он оказался прав! Вторая молодость в моем возрасте — наказание. Дьявольский подарок.

Взглянула на руки. Ухоженные, со свежим маникюром на коротких ногтях, они, тем не менее, хранили истинный возраст Ирины.

— Я люблю свои руки. После операции стеснялась их — как же, по ним запросто можно было вычислить, что я совсем не так молода, как стараюсь казаться. А теперь только они у меня и остались — все остальное фальшивка. Операция изменила меня не только внешне. Крыша поехала. Раньше я совсем чуть-чуть стеснялась Серегиной профессии — по большому счету мне было плевать, кто что об этом думает. А после операции вроде остальные проблемы улетучились. Меня больше всего волновало, как бы кто посторонний ни узнал, что у меня муж рабочий. Казалось бы — кому какое дело? Какое дело мне до того, кто что подумает о нем, обо мне? Но нет! Для меня это приобрело немыслимую важность. Глупо?

Взглянула на собеседницу, словно от ее

ответа зависело что-то важное. Не дождавшись реакции, удовлетворенно кивнула:

— Глупо. Теперь я понимаю, что имел в виду доктор, говоря о побочном эффекте. Дурь он имел в виду. Вместе с морщинками пропал накопленный жизненный опыт. Я превратилась в наивную дуру. Любила мужа, но мне перестало хватать его молчаливой любви. Хотелось комплиментов, искры в глазах. Но какая искра после девятнадцати лет совместной жизни?!

***

Она долго избегала ситуаций, когда ей пришлось бы остаться один на один с Черкасовым. Он и раньше вызывал в Ире не лучшие эмоции. Теперь же, после той жуткой новогодней ночи, с ним были связаны слишком неприятные воспоминания. Слишком… Такие воспоминания не способна аннулировать никакая красота.

Периодически им все же приходилось оставаться тет-а-тет по производственной необходимости. Как ни крути, а курировать работу маркетолога должна именно она — потому что именно она занимается экономической политикой треста. Ира вынужденно принимала его в своем кабинете. Как бы ни старалась она сократить эти визиты, но иногда вопросы оказывались слишком важными и серьезными, и тогда они оставались вдвоем относительно долго.

Эти посещения доставляли море радости секретарше — будь проклят тот день, когда Ира выбила эту штатную единицу! С нескрываемым удовольствием Трегубович появлялась в дверях кабинета и с тошнотворной слащавостью в голосе произносила:

— Ирина Станиславовна, к вам Вадим Николаевич. Примете?

Ирине хотелось размазать подлую дрянь по стенке, но, как показала практика, она ничего не могла поделать: поводов для увольнения по статье та упорно не давала.

— Пусть войдет, — сухо отвечала Ира, стараясь не подать виду, как неприятны ей и Трегубович, и этот красавчик Черкасов, будь он неладен.

— У-ху, — многозначительно кивала секретарша. Мол, знаем-знаем, зачем он к вам пожаловал. И добавляла отрешенно: — Как скажете…

И уже Черкасову:

— Входите, Вадим Николаевич, вас примут, — подчеркнуто холодно, с открытой неприязнью и даже презрением.

Не успевал Черкасов переступить порог, как Ирина в спешке крутила ручки управления жалюзи. Всех принимала в приватной обстановке — плевать ей нынче на забубоны Шолика! Только при Черкасове открывала прозрачные до безобразия стены, чтобы ни один, самый крошечный уголок кабинета не оставался скрытым от любопытных глаз секретарши.

Беседы и совещания с Черкасовым были для нее откровенным мучением. Она понимала, что пришел он к ней не просто так. Не по доброте душевной, не из личной прихоти — сугубо по делу. И решать эти дела ей все равно придется. Но взглянуть в его глаза никак не отваживалась.

Слишком много в ее жизни было связано с ним. А главное, Ира до сих пор не могла понять — когда впустила его туда? Она же не обращала на него внимания! Даже не видела в нем мужчину — настолько он был ей неприятен. И вдруг именно из-за него ее жизнь оказалась разрушенной.