Побочный эффект
Шрифт:
– Команда покинула судно, жертв нет. Уже дома капитану приснится его полет над задранным носом корабля, стремительно уходящего под воду. И море в этом сне казалось зеленым - под стать газону, на который выходило окно спальни.
Президент глядел в окно. Выцветшие голубые глаза были печальны.
– Да, да, мой друг, я действительно пришел к этому невеселому выводу. Это вовсе не поза утомленного могуществом носителя власти.
– Брось хандрить.
– Советник зябко повел плечом.
– Мы добились всего, о чем мечтали. Ты помнишь? Кривые бульвары,
– Теперь и он смотрел в окно, слегка нахохлившись.
– Разве не посмеялись мы в конце концов над ними? Не перетасовали группы и партии, чтобы разложить удобный политический пасьянс? Не заставили военных работать на промышленность, оставив их в убеждении, что все обстоит как раз наоборот?
– Это была хорошая мысль, - улыбнулся президент.
– Разве не купили мы интеллектуалов признанием их святого права облаивать друг друга и нас заодно? И разве любой программист, механик или клерк не отдаст тебе голос в пятый раз подряд, потому что ты заставил промышленников гарантировать ему работу или приличное пособие? Мы же добились невиданной устойчивости. Твоим именем будет названа эпоха в жизни страны, да что там страны - половины планеты!
– Ты веришь в то, о чем говоришь?
– спросил президент.
– Я знаю, чего ты хочешь, - продолжал советник, отмахнувшись.
– Мира с самим собой. Успокоенной совести. Это иллюзии. Важна достигнутая цель.
– Что толку слушать тебя.
– Президент повернул к советнику прославленное миллионами портретов веснушчатое лицо.
– Твои доводы исходят от меня самого. Мы ведь давно одно целое. Разговоры с самим собой - удел шизофреника.
– Он помолчал и добавил совсем тихо: - Так пусто... С тех пор, как он ушел. Знаешь, я отдал бы всю свою постылую власть за одно его слово, хлопок по плечу...
– Ты ведь не удерживал его.
– Разве их можно удержать? Разве нас можно было удержать в восемнадцать лет? Кто бы мог подумать! Пацифист-сын оставил милитариста-отца, тупого сторонника ракет, пушек и крови. Ах, если бы он хоть немного разбирался в политике! Я был уверен, этот наивный бунт пройдет без следа, этот лепет о тирании, свободе, милосердии... Два года, два года! Мне казалось, я строю этот мир для него. Ведь он любил меня, я знаю.
– Президент снова смотрел в сад.
– Думаешь, я впал в маразм?
– Он встал, резко тряхнул головой.
Когда-то, вспомнил советник, ее украшали длинные, до плеч, кудри - по тогдашней университетской моде. Теперь их место занял корректный поседевший пробор, но движение осталось.
– Я часто думаю, что будет на Земле, когда мы сойдем в туман и власть останется в руках наших детей. Умнее ли они будут, тоньше, человечнее?
– Не дает ли ответ твой сын?
– Ты знаешь, я хотел бы сделать его президентом. Он неглупый мальчик. Я вижу его в этой роли. Увы, я не монарх, не император. Не мне возвращать мишуру престолонаследия.
Советник взглянул на него быстрым птичьим взором:
– Только намекни, мы
– Ты шутишь, старик, а мне не до веселья. Сознаюсь - мне всегда хотелось быть сильным. Сила - как я верил в нее! Впрочем, только дилетанты способны верить во что-то иное. Что, кроме нашей силы, удержит этот мир от скольжения в бездну? Советник пожевал губами.
– А мне, - сказал он, собирая морщины у глаз, - мне больше импонирует гибкость ума.
– Он усмехнулся.
– Я иногда думаю, не перехитрил ли я сам себя... Нет, это минутная слабость. Ты прав, слюнтяям не место на вершине.
– Найди мне сына, слышишь?
– Найти нетрудно. А ты не наделаешь глупостей?
– Я хочу говорить с ним. Я попробую... понять. Я наделаю, как ты говоришь, глупости, если не увижу его.
– Но это иллюзии.
– Ты так боишься иллюзий? Дай Бог и тебе обрести их. Я жалею только, что они пришли ко мне слишком поздно.
– Ну, парень, ну же...
Ухабы остались позади, он мог теперь не держаться. Ровная, как стол, степь решила дело. Исход был ясен, и все трое, каждый по-своему, переживали эти мгновения. Сайгачиха в смертной тоске закинула голову, роняя красную пену из раскаленных ноздрей. Сладостная волна поднялась от колен стрелка. Ружье томилось предчувствием знакомой боли - свинцовый кулак привычным путем протащится по длинному отполированному тоннелю, чтобы извергнуться наружу.
Стрелок снова ухватился левой рукой за кромку лобового стекла, а правой сдавил шейку ложа. Теперь машина и животное шли параллельными курсами. Перемогая злую, отчаянную боль в сердце, сайгачиха наддала в последнем рывке. Шофер хохотнул и чуть придавил акселератор. Пикап скачком обогнал измученный комок плоти.
– Нет, - строго крикнул стрелок, - поотстань! Я в угон долбану!
Он вскинул ружье и, пружиня коленями, выцелил голову. Палец мягко согнулся. Пых!
Отдачи он не почувствовал. Сайгачиха продолжала бежать.
Со слабым щелчком в конце ствола раскрылся дурацкий желтый цветок.
– Ногу натерла, - держась за локоть Арви, она сняла туфлю, - а босиком колко.
Арви смотрел сверху в ее лицо. Он улыбался.
– Посиди, я сейчас.
– Он сбросил мешок и шагнул с тропы.
– Вот, - сказал он, появившись через минуту с толстым глянцевым листом в руке. Сорвав с него тусклую пленку, Арви опустился на колени и осторожно коснулся босой ноги девушки. Мякоть листа легла на стертую кожу.
– Теперь дойдешь. Надевай.
– Правда, хорошо. Только давай посидим еще чуточку. Я так боюсь. Вдруг не получится. Они ведь могут стрелять.
– Тад все устроит. Он знает надежного проводника. Суть в том, что отсюда никто не бежит. Здесь с работой полегче. Бегут к нам. Вот за этим следят.
Потом они сидели молча, и каждый слушал - себя и другого.
– Как странно все. Как неожиданно. Еще недавно я тебя не знала. Нет, это было давно, давно. А теперь...
– Что теперь?
– А теперь я не представляю, как может быть иначе.