Победа. Том первый
Шрифт:
— О Потсдаме вспоминаешь? — спросил я.
— Редко. — Брайт почему-то нахмурился.
Мне показалось, что он хочет как бы отделить себя и от меня и от нашего общего прошлого.
— Как же все-таки сложилась твоя жизнь? — сноваспросил я. — Надеюсь, ты женился?
— Да.
— Поздравляю. Погоди, погоди дай вспомнить…Джейн?
— Она.
— Дети есть?
— Сын.
Чарли достал из нагрудного кармана куртки бумажник, раскрыл его и протянул мне, как пропуск часовому:
— Вот.
На небольшой фотографии, укрытой
Чарли смотрел на меня выжидательно и, как мне показалось, с вызовом. Может быть, он хотел похвастаться передо мной своими владениями? Показать, что многого в жизни достиг?
— В какой газете ты работаешь? — спросил я, возвращая ему бумажник.
— В «Ивнинг гардиан». Знаешь такую? Руковожу иностранным отделом, — уже с явным вызовом добавил он.
«Ого! — подумал я. — Значит, Чарли действительно выбился в люди. Этот парень и раньше отличался журналистской хваткой, да и энергии у него было хоть отбавляй. Этакое дитя американского Запада, причудливая помесь ковбоя с бизнесменом. Товарища при случае выручит, но и своего не упустит! Все-таки тридцать лет, очевидно, не прошли для него даром. Он не только постарел, но, видимо, кое-чему научился. Что ж, я рад за него. „Ивнинг гардиан“ хотя и не очень известная газета, но я о ней все-таки слышал. Кажется, она достаточно реакционна. Впрочем, где же и работать такому молодчику, как Чарли Брайт! Не в коммунистической же „Дейли уорлд“!»
Вместе с тем что-то омрачало мою радость и безотчетно коробило меня. Я не мог бы сказать точно, что именно. Брайт все время как будто старался показать товар лицом.«Когда-то я казался тебе годным только на то, чтобы бегать с высунутым языком по заданию боссов и щелкать фотоаппаратом, — как бы говорил он. — Теперь я сам стал боссом. Видишь?!»
— Ну, а ты, Майкл?. Как ты? — спросил Чарли. На этот раз голос его прозвучал так дружелюбно, что мне стало стыдно. В самом деле, что я на него взъелся? В сущности, что он такого сказал?
Я улыбнулся и развел руками:
— Бунгало нет, плавательного бассейна тоже. И отделом не руковожу.
— Перестань, Майкл, я не об этом тебя спрашиваю, — с искренним упреком сказал Брайт.
— Прости, Чарли, я пошутил. Просто я очень рад за тебя.
— Спасибо. Но о себе ты можешь что-нибудь рассказать? Как ты жил все это время?
— Работал. Как говорится, без особых взлетов и падений.
— Ты женат?
— Да.
— Мария? — он произнес это имя полуамерикански-полурусски: «Мэрриа».
— Она.
— Дети?
— Сын.
Мы поменялись ролями: теперь спрашивал он.
— Взрослый? — поспешно,
— Двадцать восемь лет. Почти старик.
— Тоже журналист?
— Нет. Бог спас. Служит в авиации. В гражданской.
Я бы мог, конечно, сказать ему, что Сергей работает радистом на самолете «ИЛ-62», который совершает регулярные рейсы между Москвой и Нью-Йорком, но… Но почему-то я умолчал об этом. Сам не знаю почему. Может быть, потому, что настоящего разговора у нас с Брайтом не получалось. В жизни часто бывает, что мы с нетерпением ждем свидания с, казалось бы, дорогим человеком из прошлого, а когда свидание наконец происходит, этот человек оказывается призраком…
Таким призраком представлялся мне сейчас сидевший передо мной человек. Слишком много было связано у меня с Потсдамом. И, судя по всему, слишком мало у Брайта…
— А сам-то ты, сам-то как? — Брайт спрашивал поспешно, торопливо, будто хотел избавиться от вопросов с моей стороны. Впрочем, наверное, это мне просто почудилось.
— Что тебя интересует? — По правде говоря, у меня не было желания подробно рассказывать ему о себе.
— Сделал карьеру? — нетерпеливо спросил Брайт. — Какую? Ты ведь собирался стать историком, верно?
— Верно. Но не получилось. Работаю в журнале «Внешняя политика». Слышал о таком?
— Нет, — признался Брайт. — Да и где там! Едва успеваю читать газеты.
«Ведь и в самом деле „не получилось“, — с запоздалым сожалением подумал я. — Вернувшись из Потсдама, я хотел, кажется, только одного: быть вместе с Марией! Потом родился Сергей. Потом предложили работу в „Правде“, в международном отделе, потом перешел в журнал. В качестве специального корреспондента стал часто ездить за границу. Аспирантура откладывалась из года в год. В конце концов превратился в журналиста-международника».
Но объяснять все это Брайту не имело смысла. Да и вряд ли заинтересовало бы его. Нас связывали с ним всего-навсего две недели в Потсдаме. А разъединяли целых тридцать лет. Впрочем, среди четырнадцати дней, проведенных тогда в Берлине — Потсдаме — Бабельсберге, были два или три, о которых не следовало забывать. Я их и не забыл. И пусть он не думает, что я их забыл. Мы и попрощались тогда по-хорошему, как друзья.
— Очень рад, Чарли, что снова вижу тебя, — сказал я, прекращая его расспросы.
— Я тоже рад, Майкл, что мы встретились, — отозвался Чарли.
Когда я уже потом думал о нашей встрече в Хельсинки, мне казалось, что эти слова Чарли произнес необычным тоном, глуховато, задумчиво, может быть, печально.
Но тогда я не обратил на это никакого внимания.
— Мы с тобой, Чарли, — весело сказал я, — очень везучие люди.
— Везучие? — удивленно переспросил он. Я подумал, что, наверное, употребил неточное английское слово.
— Удачливые, — пояснил я. — Второй раз становимся свидетелями событий, решающих судьбы мира.