Победа. Книга 1
Шрифт:
Они вышли из-за стола и направились к выходу.
«Что я наделал, черт побери, что я наделал! – повторял про себя Воронов. – Вместо того чтобы хоть как-то повлиять на настроение этих людей, на содержание их будущих корреспонденции, сцепился со Стюартом!.. Но, с другой стороны, как я должен был поступить? Подставить правую щеку после того, как меня ударили по левой?..»
Нет, он не мог ни смолчать, ни сделать вид, что слова Стюарта его не задевают. Этот тонкогубый иезуит явно пытался бросить тень на Советскую страну. Пусть дело касалось только Конференции… Судя по всему, Стюарту нужен был лишь
– Глупо все получилось, – сказал Воронов, когда они с Брайтом сели в машину.
– А я доволен! – отозвался Брайт.
– Еще бы! – усмехнулся Воронов. – Получил свою сотню долларов.
Неожиданно Брайт с такой силой нажал на тормозную педаль, что Воронова чуть было не выбросило из машины.
– Ты что, с ума сошел? – воскликнул он.
– Послушай, Майкл, – медленно, с несвойственной ему жесткой интонацией произнес Брайт. – За кого ты меня принимаешь?
Таким тоном Брайт раньше никогда с ним не разговаривал.
– Я сказал тебе, – продолжал Брайт, – что поездка имеет важное значение. Я был прав. Я им доказал, что советский журналист не лгун. Не все так просто, как кажется. А деньги… Эй, мистер! – приподнявшись с сиденья, крикнул он во весь голос.
Воронов не понял, к кому он обращается. Но сразу же увидел старика, в ярком свете фар пересекавшего дорогу перед машиной. Несмотря на жаркий июльский вечер, на нем были пальто с потертым бархатным воротником и шляпа, давно потерявшая форму. Этот старый немец, очевидно, жил неподалеку и пробирался домой.
– Эй, мистер! – снова крикнул Брайт. Включив мотор, он одним рывком бросил машину вперед и снова затормозил, на этот раз почти рядом со стариком, испуганно прижавшимся к остаткам стены. Не заглушая двигателя, Брайт тоном приказа обратился к Воронову: – Спроси, кто он такой!
– Да ты и впрямь сошел с ума!
– Не хочешь? – с необъяснимой злобой сказал Брайт. – Ладно, обойдусь без тебя. – Высунувшись из кабины, он громко спросил: – Хей, майн хэрр! Ви альт зи? Вифиль? Вифиль ярен? Зи, зи! [14]
14
Эй, господин! Сколько вам лет? Сколько? Сколько лет? Вам, вам! (ломаный нем.)
Немец молчал. Руки его, сжимавшие трость, дрожали.
Дребезжащим, старческим голосом он наконец пролепетал:
– Ахт унд зибцих…
– Что он бормочет? – обернулся Брайт к Воронову. – Сколько?
– Семьдесят восемь.
– О’кэй! – удовлетворенно произнес Брайт. – Значит, не воевал.
Резким движением расстегнув нагрудный карман своей рубашки, Брайт вытащил пачку денег, перехваченную резинкой.
– Держи! – крикнул он, обращаясь к немцу по-английски. – Возьми, я сказал.
Растерянный старик молчал.
– Немен! – снова гаркнул Брайт, на этот раз по-немецки. Еще дальше высунувшись из машины, он протянул руку и сунул деньги старику за отворот пальто. Затем откинулся на спинку сиденья и дал газ.
– Слушай, Чарльз, – не выдержал Воронов. – Можешь ты объяснить, что все это значит?
– Могу, парень. Только не сейчас.
Ответ Брайта прозвучал задумчиво, почти печально.
Рядом
– Мы правильно едем? – спросил он после долгого молчания.
– Правильно.
– Как ты сказал, кто такой этот Шопенгоор? – Философ. Философ-пессимист.
– К черту пессимистов! – словно очнувшись, воскликнул Брайт своим привычным бесшабашным тоном. – Слушай, Майкл-беби, давай переименуем твою улицу. Назовем ее улицей Рузвельта. Нет, лучше авеню Сталина.
Все-таки вы были первыми в этой воине!
– Ты думаешь, названия улиц зависят от нас? – улыбнулся Воронов.
– Все зависит от нас, парень, – убежденно ответил Брайт. – Решительно все! Кажется, мы приехали? – спросил он, притормаживая машину.
Осторожно, чтобы никого не разбудить, Воронов открыл дверь ключом. В передней горел свет. Ложась спать, хозяева позаботились о том, чтобы Воронову не пришлось добираться до своей комнаты в темноте.
Было еще не так поздно – около одиннадцати, но в доме стояла тишина.
Вольф, видимо, рано ложился спать, так как уходил на работу рано утром.
Медленно, чтобы не скрипели ступени, Воронов поднялся к себе.
Он был под впечатлением того, что произошло в «Андерграуннде».
До сегодняшнего вечера Воронову казалось, что все ждут предстоящей Конференции с радостным единодушным нетерпением. Это нетерпеливое ожидание как бы сближало людей разных национальностей и разных взглядов.
Но дело, по-видимому, обстояло сложнее. Еще никто, по крайней мере из журналистов, не знал, какие вопросы будут на Конференции обсуждаться, а борьба вокруг нее – вернее, вокруг подготовки к ней – уже началась. Поездка в «подполье» убедила Воронова в этом.
«Но не преувеличиваю ли я?» – думал он. В конце концов, вызывающе вел себя только Стюарт. Остальные журналисты как будто отнеслись к Воронову более или менее дружелюбно.
Однако достаточно было и одного Стюарта.
Воронов понимал, что невозможность получить необходимые сведения всегда раздражает журналистов. То, что им не только не разрешили встретить Сталина, но до сих пор держали его приезд в секрете, не могло не вызвать у них естественного недовольства.
От западных журналистов – это было общеизвестно – читатель ждет сенсаций. Ему всегда хочется заглянуть в замочную скважину запертой двери, будь то кабинет президента или спальня кинозвезды. Серьезные мысли доходят до него лишь в обрамлении сенсационных подробностей.
Каким же образом западные журналисты могут удовлетворить запросы своего читателя сегодня? В Бабельсберг их не пускают. Приезд Сталина держат в секрете. Прибытие Трумэна и Черчилля они уже достаточно «обыграли».
Что им остается? Строить всевозможные догадки? Снова и снова твердить о том, что предстоящая Конференция должна решить послевоенные судьбы Европы?