Победа Элинор
Шрифт:
— Но Ланцелот желает угодить вам во всем, милый дядюшка, — умоляла вдова, — Он будет очень, очень огорчен, если он прогневал вас.
— Он очень добр, — отвечал старик, — он меня не прогневал. Он имеет полное право поступать, как знает! Я сделал для него все, что мог — я сделал все, что мог, но он совершенно свободен. Обе сестры с торжеством переглянулись. В этом состязании за милостивое расположение богача, по-видимому, ни Эллен Дэррелль, ни ее сын не приобретали никаких выгод.
Ланцелот наклонился над креслом старика.
— Я очень
Старик поднял глаза и пристально взглянул на красивое лицо, наклонившееся к нему.
— Ты очень добр, племянник, — сказал он, — я иногда думаю, что все желают моей смерти, потому что после меня останутся кое-какие деньги. Тяжело думать, что каждое дыхание наше неприятно тем, кто живет с нами — очень тяжело!
— Дядюшка! — закричали незамужние племянницы с ужасом, — когда это вам вообразилось!
Старик покачал головой и слабая улыбка мелькнула на его трепещущих губах.
— Вы очень добры ко мне, милые мои, — сказал он, — очень добры, но больным приходят в голову странные фантазии. Я иногда думаю, думаю, что я живу слишком долго для себя, и для других. Но это все равно, это все равно. Это кто такие? — спросил он совсем другим тоном.
— Это мои друзья, дядюшка, — отвечала мистрис Дэррелль, — а один из них ваш друг. Вы знаете мистера Монктона?
— Монктона! О, да-да! Монктон, нотариус, пробормотал старик. — А эта девушка кто такая? — вдруг вскричал он.
Голос и обращение его внезапно изменились, будто какое-то великое удивление гальванизировало его к новой жизни.
— Кто эта девушка? — продолжал он. — С белокурыми волосами, которая смотрит в эту сторону? Скажите мне, кто она, Эллен Дэррелль.
Он указывал на Элинор Вэн. Она стояла несколько поодаль от Джильберта Монктона и Лоры, она сняла свою широкую соломенную шляпку и повесила ее на руку, а ее каштановые волосы развевались от теплого летнего ветерка. Забыв о предосторожностях, в сильном желании посмотреть на самого дорогого друга ее отца, она подвинулась на несколько шагов вперед своих спутников и смотрела на группу, окружавшую кресло старика.
— Кто она, Эллен Дэррелль? — повторил де-Креспиньи.
Мистрис Дэррелль почти испугал нетерпеливый тон старика.
— Эта молодая девушка учительница музыки другой молодой девушки, которая воспитывается у меня, дядюшка Морис, — отвечала она— Что в ней привлекает ваше внимание?
Глаза старика наполнились слезами, которые медленно потекли по его поблекшим щекам.
— Когда Джордж Вэн и я были студентами в Модлине, — отвечал Морис де-Креспиньи, — друг мой был живым изображением этой девушки.
Мистрис Дэррелль обернулась и поглядела на Элинор, как будто хотела уничтожить эту девушку за то, что она осмеливалась походить на Джорджа Вэна.
— Мне кажется, ваши глаза обманывают вас, милый дядюшка, — сказала вдова, — я знала довольно хорошо Джорджа Вэна и в этой мисс Винсент никогда не находила с ним никакого сходства.
Морис
— Мои глаза не обманывают меня, — сказал он, — Это моя память иногда бывает слаба, а мое зрение еще довольно хорошо. Когда ты знала Джорджа Вэна, у него были седые волосы и красота его поблекла, а когда я познакомился с ним, он был молод, как эта девушка, и походил на нее. Бедный Джордж! Бедный Джордж!
Три сестры переглянулись. Какая бы вражда ни существовала между мистрис Дэррелль и ее незамужними сестрами, они все три были совершенно согласны в одном, то есть, что воспоминание о Джордже Вэне и его семействе следует во что бы то ни стало изгладить из головы Мориса де-Креспиньи.
Старик уже несколько лет не говорил о своем друге и старые девы, его племянницы, с торжеством думали, что все воспоминания о молодости их дяди помрачились и потускнели от старости. Но теперь, при виде белокурой восемнадцатилетней девушки, старые воспоминания воротились со всей своей силой. Внезапная вспышка чувства, как громовой удар, поразила сестер и они лишились того обыкновенного инстинкта самосохранения, того всегдашнего присутствия духа, которое в другое время побудило бы их тотчас увести старика подальше от этой светло-русой девушки, которая имела дерзость походить на Джорджа Вэна.
Сестры никогда не слыхали о рождении младшей дочери мистера Вэна. Много лет уже сношения мистрис Дэррелль и Гортензии Баннистер ограничивались письмами, и вдова маклера не считала необходимым формально уведомлять свою приятельницу о рождении своей младшей сестры.
— Скажите этой девушке, чтобы она подошла сюда, — вскричал Морис де-Креспиньи, указывая дрожащей рукой на Элинор. — Пусть она подойдет сюда: я хочу посмотреть на нее.
Мистрис Дэррелль сочла неблагоразумным противиться желаниям дяди.
— Мисс Винсент, — резко позвала она девушку, — пожалуйста, подите сюда: дядя мой желает говорить с вами.
Элинор Вэн испугал зов вдовы, но она поспешно подошла к креслу старика. Ей очень хотелось посмотреть на друга своего покойного отца и она встала возле старика. Морис де-Креспиньи взял ее за руку.
— Да, — сказал он, — да-да! — Это почти то же лицо — почти то же. Бог благословит вас, моя милая! Я помолодел пятидесятые годами, глядя на вас. Вы похожи на друга, который был очень дорог для меня — очень дорог. Бог да благословит вас!
Девушка побледнела от силы своих чувств. О! Если бы отец ее был жив, она могла бы упросить за него этого старика и соединить разрозненные связи прошлого. Но какая польза была теперь в сострадательных словах Мориса де-Креспиньи? Они не могли возвратить к жизни умершего, они не могли уничтожить страшного одиннадцатого августа — той ужасной ночи, в которую проигрыш жалкой суммы довел Джорджа Вэна до рокового поступка, кончившего его жизнь. Нет! — Его старый друг ничего не мог для него сделать; его любящая дочь ничего не могла сделать для него теперь, кроме того, чтобы отомстить за его смерть.