Победа Элинор
Шрифт:
Мистрис Дэррелль смотрела на глаза Элинор, когда девушка рассматривала портрет.
— Вы глядите на моего сына, мисс Винсент, — сказала она, — может быть, мне не было надобности говорить вам это: йсе уверяют, что между нами есть большое сходство.
Действительно, было поразительное сходство между увядшим лицом вдовы и портретом молодого человека. Но для Элинор Вэн лицо матери, как оно ни поблекло от лет и забот, казалось моложе лица ее сына. Нерадивое равнодушие, совершенный недостаток энергии в физиономии юноши составляли поразительный контраст с моложавостью его наружности.
— Да, — воскликнула
Элинор вздрогнула. Этот Ланцелот Дэррелль был законным наследником состояния де-Креспиньи. Как часто слышала она имя этого молодого человека! Так это он стоял бы между ее отцом и богатством, если бы был жив ее милый отец, или, может быть, его родственные права уступили бы более родственным правам дружбы.
Портрет этого молодого человека висел в той комнате, где она сидела. Он, может быть, и жил в этом доме. Где было ему жить, как не в доме его матери?
Но Элинор скоро успокоилась на этот счет, потому что Лора Мэсон в промежутках занятий за чайным столом, очень много говорила об оригинале этого портрета.
— Вы находите его красавцем, мисс Винсент? — спросила она, не дожидая ответа. — Разумеется, вы находите, все находят его красавцем, а мистрис Дэррель говорит, что он так изящен, так высок, так аристократичен! Он со временем получит Удлэндс и все богатство де-Креспиньи. Но, разумеется, вы не знаете ни Удлэндса, ни де-Креспиньи. Как бам знать, когда вы никогда не бывали в Беркшире? А он, де-Креспиньи, это противный, неугомонный ипохондрик, но Ланцелонт Дэррелль такой талантливый! Он художник, и все акварельные эскизы в гостиной и чайной комнате его работы, он поет, играет и танцует восхитительно, ездит верхом, играет в крикет, отлично стреляет. Не воображайте, пожалуйста, что я влюблена в него, мисс Винсент, — прибавила молодая девушка, краснея и смеясь.
— Я ведь никогда не видала его и знаю все это только понаслышке.
— Вы никогда его не видали! — повторила Элинор.
Стало быть, Ланцелот Дэррелль не жил в Гэзльуде.
— Нет, — вмешалась вдова. — Я с сожалением должна сказать, что у сына моего есть враги между его родными. Вместо того, чтобы занять положение, на которое его дарования — не говоря уже о его происхождении — дают ему право, он принужден был отправиться в Индию по торговой части. Я не удивляюсь, что душа его возмущается против такой несправедливости. Я не удивляюсь, что он не может простить…
Лицо мистрис Дэррелль помрачнело при этих словах, и она тяжело вздохнула. После, когда обе девушки остались одни, Лора Мэсон намекнула на разговор за чайным столом.
— Кажется, мне не следовало бы говорить о Ланцелоте Дэрреле, — сказала она — Я знаю, что его мать несчастлива насчет его, хотя я не знаю, наверно, почему. Видите, его две тетки, которые живут в Удлэндсе, отвратительные, хитрые старые девы, и им удалось удалить его от его деда де-Креспиньи, который должен оставить ему все свои деньги. Я не вижу, кому другому может он их оставить теперь. У де-Креспиньи был университетский товарищ старик: думали, что ему достанется Удлэндс, но, разумеется, это была нелепая идея: и старик — отец той самой мистрис Баннистер, которая рекомендовала вас, мистрис Дэррелль, — умер, так что все это и кончилось.
—
— Да, если де-Креспиньи умрет без завещания. Но эти две старые лицемерки, сестры мистрис Дэррелль, не оставляют его ни днем, ни ночью, могут его уговорить, наконец, а может быть, уже давно уговорили написать завещание в их пользу. Разумеется, все это очень огорчает мистрис Дэррелль. Она обожает своего сына, у нее детей больше нет. Говорят, в детстве она ужасно его баловала, и она не знает, богач он будет или нищий.
— А между тем мистер Дэррелль в Индии.
— Да. Он уехал в Индию три года тому назад. Он надсмотрщик над плантацией индиго в каком-то месте, название которого и выговорить нельзя, миль за сто от Калькутты. Он, кажется, очень несчастлив и пишет редко — не больше одного раза в год.
— Стало быть, он не очень добрый сын, — сказала Элинор.
— О! этого я не знаю. Мистрис Дэррелль никогда не жалуется и очень им гордится. Она всегда называет его «сын мой». Но, разумеется, от этого и от другого она часто бывает несчастлива, так что, если она иногда будет несколько строг а, мы постараемся иметь с нею терпение — не так ли, Элинор? Могу я называть вас Элинор?
Хорошенькая головка опустилась на плечо мисс Вэн, когда наследница задала этот вопрос, и голубые глаза были подняты с умоляющим видом.
— Да-да, я предпочитаю, чтобы меня называли Элинор, чем мисс Винсент.
— А вы называйте меня Лорой. Меня никто не называет мисс Мэсон, кроме Монктона, когда он читает мне нравоучения. Мы будем очень-очень счастливы, я надеюсь, Элинор.
— И я надеюсь, душечка.
В сердце Элинор вдруг зашевелилось опасение и угрызение, когда она говорила это. Неужели она будет счастлива и забудет цель своей жизни? Неужели она будет счастлива и изменит памяти убитого отца? В этой тихой деревенской жизни, в этом приятном обществе, которое было так ново для нее, неужели она откажется от единственной мрачной мечты, от единственного глубоко вкоренившегося желания, которые наполняли ее душу после преждевременной смерти ее отца?
С трепетом ужасалась она простого счастья, которое угрожало приманить ее своим спокойствием, в котором ее намерение могло потерять свою силу, и мало-помалу изгладиться из ее души.
Она освободилась из тоненьких ручек, обвивших ее детскою ласкою, и вдруг вскочила на ноги.
— Лора, — закричала она. — Лора, вы не должны говорить со мной таким образом. Моя жизнь не похожа на вашу. У меня есть дело. — У меня есть цель, цель, перед которой каждая мысль моей души, каждое впечатление моего сердца должны уступить.
— Какая цель, Элинор? — спросила Лора Мэсон, почти испугавшись энергии своей собеседницы.
— Я не могу вам сказать — это тайна, — отвечала мисс Вэн.
Она опять села возле Лоры и нежно обвила рукою стан испуганной девушки.
— Я постараюсь исполнять мою, обязанность к вам, милая Лора, — сказала она, — и я знаю, что я буду счастлива с вами. Но если вы будете видеть меня скучной и молчаливой, вы поймете, душечка, что в моей жизни есть тайна, а в моей душе — скрытая цель, которой, рано или поздно, я должна достигнуть, рано или поздно, повторила Элинор со вздохом: но одному Богу известно — когда.