По следу
Шрифт:
И Сударев, заложив руки на шею, пошел дальше. Голос сзади распоряжался:
— Скорее!.. Не бежать!.. Идите обычным шагом!.. Ускорьте!
Север и северо-восток. Так Алонов твердо решил ночью. Он был уверен, что таков самый близкий путь к линии железной дороги. Или убедил себя в этом? Он хотел верить — и верил.
Двое людей обогнули солончак, вчера поглотивший Фигурнова. Поверхность выровнялась, следы затянуло. И только поломанные корки засохшей грязи могли намекнуть на случившееся. Налево тянулся высокий край ковыльного плато — берег древнего моря. А древняя отмель, по которой шли двое людей,
Вскоре Сударев начал прощупывать противника. Он замедлил шаги и, не дожидаясь окрика, сказал:
— Я больше не могу идти с задранными на шею лапами! Вы могли бы убедиться — я вас слушаюсь. У меня болит правая рука. Вы меня ранили, у меня вывих.
И опять Алонов сделал то, чего не сделал бы Сударев.
— Снимите и бросьте пиджак… Стоп! Будьте осторожны… — Алонову показалось, что бандит хочет запустить правую руку в карман брюк. — А теперь опять поднимите руки и отсчитайте десять шагов! Не оглядывайтесь!.. Стойте! — предупредил он сзади.
Алонов присел и ощупал пиджак. Оружия не было. Во внутреннем кармане оказался бумажник. Работая одной рукой, Алонов снял мешок, втиснул в него пиджак и скомандовал:
— Вперед! Пошли.
Сударев прошел шагов пятьдесят, споткнулся, взмахнул руками и упал. Неловко. Не каждый умеет падать — иные актеры репетируют падение десятки раз и то рассчитывают скорее на условность театра, чем на правдоподобие.
Голос сзади выдохнул:
— А! — и приказал: — Не шевелитесь!
Бандит покорно замер. Падая, он успел засунуть руку в карман и вцепиться в рукоятку пистолета. Он взял в степь «игрушку» вопреки советам Клебановского. Глупые советы! Уж если люди вооружены запрещенными винтовками, то пистолет ничего не прибавит, но и не убавит.
Лежа, Сударев соображал: заметил ли противник? Можно ли уже попробовать? Он напрягал мускулы, соображая, как подскочить. Не будет же этот за спиной стоять вечно, как соляной столб. Пусть он успокоится, прикажет встать…
Сударев любил пистолет. Его уже давно не развлекали успехи стрельбы в тирах. Детская игра! Он изобретал собственные упражнения. Стрелять в темноте в неизвестно где положенный звонок, когда приятель неожиданно нажмет кнопку… Или, взглянув на пять бутылок, запомнить, где они, и разбить их, когда потушат свет… Одинаково пользоваться обеими руками, стрелять из любого положения, стрелять из кармана пиджака, не вынимая пистолета. Бить назад, спрятав пистолет под мышкой. Сударев удачно повторял трудные цирковые номера. И говорили, что такой артист всегда будет иметь под старость кусок хлеба с маслом от пистолетной пули.
Сейчас… как только скажут: «Вставайте!» — в сторону. Парень сорвет первую пулю и получит свое.
— Руки! — сказал Алонов. — Руки раскиньте! Бросьте револьвер!
«Догадался, заметил, — подумал Сударев и не послушался. — Вскочить? Нет, только не сейчас. Что этот будет делать? Если бы он хотел меня пристрелить, не нужно было ходить сюда и поить меня по дороге…»
Сзади что-то хрустнуло. И голос прозвучал с тем же бесстрастием, как у костра:
— Сейчас я вас пристрелю. Целю между лопатками…
Ставка бита… Сударев с ловкостью клоуна выкинул из-под себя пистолет и медленно приподнялся.
— Вставайте!
Сударев встал и пошел. Пока человек жив, он надеется. Каждый человек!
Солнце поднялось высоко и начало жечь рану на голове Алонова. Пуля разорвала и унесла фуражку. Алонов остановил бандита, сбросил мешки и снял куртку. Он обмотал себе голову нижней рубашкой — ему стало как будто легче…
Алонов думал только о том, как бы добраться до железной дороги. Нужно суметь приказать себе дойти, дойти, дойти. Время, проведенное в степи, отучило Алонова от мысли о возможности встретить кого-нибудь. Можно рассчитывать лишь на себя. И он мечтал о железной дороге, мечтал страстно, с опьянением — так рождаются навязчивые идеи. Только бы увидеть эти блестящие сталью линии, сходящиеся вдали. И когда он думал о них — и ни о чем другом, — голова меньше болела, прибывали силы.
Внезапно ворвался голос Сударева:
— В моем бумажнике вы нашли гроши. Какие-то две тысячи, кажется. Но у меня есть еще деньги. Много, очень много!
«В бумажнике?» — подумал Алонов. Он не смотрел что там, — не было времени. Он не ответил.
Сударев решил, что пока не стоит настаивать. Человек слышал, в его сознание брошено семя. Кто бы он ни был, он теперь станет думать о деньгах, — и семя будет расти. Сударев терпеливо выжидал по крайней мере полчаса. Потом он сказал только три слова:
— Двадцать пять тысяч!
Ответа опять не было, и Сударев опять не настаивал. Не нужно торопиться, если можно не торопиться. Мысли подобны живым существам. Человек, который услышал о крупной сумме, обязательно будет думать, как ее получить. Еще немного, и он должен вступить в разговор. Он должен начать торговаться.
Границы водохранилища отошли вправо. Местность повышалась. Уже было пройдено устье естественного рва, который с севера отрывал ковыльное плато от степи.
Алонов видел немногое — ровно столько, чтобы идти на север не сбиваясь. Для этого нужно поглядывать на компас и находить впереди приметную точку: любую, хоть куст бурьяна или перекати-поля. Алонов привык видеть спину бандита, привык быть готовым к выстрелу: лишившись одного пистолета, бандит может иметь другой. Алонов чувствовал себя слишком слабым, чтобы рискнуть подойти к бандиту вплотную, приставить стволы к спине и похлопать по карманам. Боялся он и того, что бандит принудит его стрелять. О приеме, по которому задержанному приказывают самому вывернуть наружу карманы, Алонов не слыхал, а сам не догадался.
«Вперед, вперед! — говорил себе Алонов. — Скорее!» И тело слушалось. Ноги не спотыкались. Мускулы работали по инерции, однажды уже созданной усилием воли. Железная дорога приближалась, не правда ли?
Когда развернулась широкая степь, Сударев предложил:
— Если вы не согласны на двадцать пять тысяч, даю тридцать! Хотите?
— Скорее! — приказал Алонов.
Он видел, как мощная шея диверсанта покрывалась по?том. Вероятно, они действительно шли хорошо. А Сударев думал: «Крепко держится парень! Набивает цену без торга. Нельзя дать сразу слишком много. Иначе — потребует невозможного».