По пути в Германию
Шрифт:
Дильс был в то время соломенным вдовцом. Он решил развестись со своей женой фрау Ильзе, урожденной Геринг, племянницей толстого рейхсмаршала, рука об руку с которой он шел все годы Третьей империи. Своим новым ангелом-хранителем он избрал графиню Фабер-Кастелл, супругу владельца известного карандашного концерна миллионера Фабера. [348] Благодаря ее заботам его довольно-таки голая комната в гостинице для свидетелей украсилась отобранными с большим вкусом картинами и коврами и стала уютной. Графиня предоставила в его распоряжение машину, чтобы он мог совершать загородные прогулки.
В приемной главного американского обвинителя д-ра Кемпнера, который был в свое время юристом
Наряду с процессом чиновников министерства иностранных дел здесь проходили процессы и прочих крупных военных преступников: Круппа, Флика, «ИГ Фарбен», врачей-убийц из концентрационных лагерей и других. На одном из этих процессов в качестве немецкого адвоката выступал Францхен Папен младший, который до этого на Нюрнбергском процессе главных немецких военных преступников в 1945–1946 годах защищал своего отца и «успешно» довел дело до его оправдания.
Я встретил Францхена, когда спускался по широкой боковой лестнице в коридор. Это была неожиданная встреча. Францхен приветствовал меня весьма холодно. Но так как у меня было много американских сигарет, он уделил мне пять минут. Когда он уходил, я увидел, что он небрежно бросил окурок на лестницу, и сделал ему замечание. Сам я всегда сохранял окурки, потому что было много желающих наполнить остатками табака свои трубки. Францхен презрительно посмотрел на меня и сказал:
— В этих мелочах мы, немцы, должны сохранять достоинство. [349]
Деяния его отца, бывшего рейхсканцлера, попавшего на скамью подсудимых Международного военного трибунала в качестве главного военного преступника, видимо, в его глазах не марали немецкую честь. Это не было «мелочью».
Одним из главных немецких корреспондентов на Нюрнбергском процессе был Ганс Георг фон Штудниц, бывший заместитель начальника отдела печати у Риббентропа, в доме которого в Релькирхене два года назад я был гостем Интеллидженс сервис.
Более года назад Штудниц вышел из лагеря для интернированных и теперь снова работал журналистом. О моем выступлении на Нюрнбергском процессе он дал в немецкие газеты объективное и дружественное в отношении меня сообщение.
Мой допрос в зале суда продолжался не больше часа. Меня привели на скамью свидетелей, расположенную справа от трибуны судей. Напротив, на скамье подсудимых, сидели мои бывшие коллеги и начальники.
До этого я прослушал, как проходят допросы в других залах. Мне бросилось в глаза, что привлеченные к ответственности господа из концернов, прежде всего представители «ИГ Фарбен», держались уверенно, а иногда нагло и вызывающе. Здесь же, на процессе чиновников министерства иностранных дел, напротив, я видел, что эти люди трясутся от страха. Пустым взглядом смотрел вдаль статс-секретарь Вейцзекер, о чем-то печально размышлял посланник Вёрман. Большинство из них старалось не смотреть на меня.
Только Штеенграхт дружески кивнул мне, и я ему ответил тем же. Глупый парень, предсказавший на террасе своего замка в Мойланде еще накануне войны,
По вопросам, касавшимся моей личности и существа дела, меня допрашивал чикагский адвокат, ни слова не понимавший по-немецки. Поэтому я давал показания по-английски. Затем по-немецки меня подверг перекрестному допросу немецкий защитник. Он не пытался опровергнуть суть моих показаний, а прежде всего стремился изобразить меня как сомнительную личность, не заслуживающую доверия. [350]
— Почему вы бежали?
— Потому что считал, что смогу оказать своей родине после поражения гораздо большие услуги, если не замараю своих рук кровью, преступлениями нацистского режима. Если бы мои бывшие коллеги, сидящие здесь на скамье подсудимых, действовали так же, то к немецкому голосу в мире по крайней мере прислушивались бы и дела обстояли бы не так, как сейчас.
— Если бы вы не бежали, то, вероятно, тоже были бы на этой скамье подсудимых?
— Именно потому, что я предвидел эту возможность, я своевременно избежал такой участи.
— Вы сотрудничали с англичанами?
— Я сотрудничал с англичанами до тех пор, пока это можно было делать, находясь в равноправном положении. Я хотел воспрепятствовать тому, чтобы мои соотечественники попали в подчинение к англичанам, что, к сожалению, сейчас и произошло.
Наша перебранка продолжалась полчаса. Но прошедшему сквозь огонь, воду и медные трубы адвокату так и не удалось поймать меня.
Во время этого допроса я должен был найти документ, находившийся в моем портфеле. Этот портфель подарила мне леди Ванситтарт в Денхэме на первое военное рождество 1939 года. Леди ВанЪиттарт с большим трудом сумела найти в одном из лондонских магазинов и прикрепить к крышке портфеля золотую букву «П» и немецкую баронскую корону. Когда я покидал зал суда, то заметил, что корона на портфеле отвалилась. Я не пытался отыскать ее на своем свидетельском месте. Вероятно, на следующее утро она попала в мусорный ящик и тем самым разделила участь «тысячелетних безделушек».
Когда я покинул Нюрнберг, у меня были с собой не только американские доллары, но и несколько тысяч американских сигарет, которые в Германии продавали по 20 марок за штуку.
По тогдашним германским понятиям, я был богатым человеком. Благодаря этому я смог обеспечить приличной одеждой мать и семью Гебхарда, которые прибыли в Западную Германию. [351]
С британским паспортом в кармане я стал представителем нации-победительницы и не был больше подвержен каким-либо неожиданностям, которые могли приключиться с гражданином поверженной Германии. Мир был передо мной снова открыт. Я мог поехать, куда хотел, и делать, что мне угодно.
Если бы я мог помочь Гебхарду и дальше трудиться на ниве сельского хозяйства, я выехал бы в Канаду или Австралию. Однако самого меня эти страны не привлекали. Я хотел остаться в Европе, прежде всего для того, чтобы в случае необходимости помочь своей семье.
Западный мир, в котором я пребывал после краха моей родины, был мне знаком. Я знал его законы и изучил обычаи. Я, конечно, понимал, что он гниет и близится к концу, но я не мог совершить прыжок в новый мир, возникший на востоке моей страны, поскольку меня еще многое в нем пугало. Я вырос в обществе, которое было осуждено мировой историей на гибель.