Пловец Снов
Шрифт:
Георгий был настоящим писателем от природы или, возможно, даже от Бога. По крайней мере, с определённого момента – незадолго до переезда в Петербург – он принялся убеждать в этом себя, природу и всех окружающих, включая отдельных издателей. То, что убеждать, в общем, удавалось, подтверждает небезосновательность его претензий. При этом морское прошлое становилось не контраргументом, а, напротив, дополнительным доводом и стимулом. Ведь он попытался найти себя в самом прекрасном, что снилось ему с детства. За годы службы море щедро напитало его своими дарами – восторгом красоты, ощущением мужественности, радостью свершения… Оно давало ему то же, что любимая женщина. Вот только любить – это не работа и тем более не профессия. Любить – это судьба. Самое прекрасное
Впрочем, кое-что изменить не удалось. И Таганрог, и Петербург были основаны Петром I. Это не просто города, а воплотившиеся фантазии, ожившие сны бушующего царя. Один вырос в первую военно-морскую базу России. Другой, основанный пятью годами позже, положил начало всему. На Таганроге император опробовал европейский метод строительства по регулярному плану и в Петербурге воплотил его в совершенстве. Но Таганий Рог – место с мощной духовной историей. Тут находили едва ли не древнегреческие артефакты. Воли Петра, сколь бы значительна она ни была, не хватило, чтобы переломить это, превозмочь, затмить. Его роль не отлилась в названии. Таганрог оставался Таганрогом всегда, и в царские времена, и в советские. Петербург же был создан из ничего. Город вырос нигде, на не приспособленном для этого месте. Город вопреки.
А двенадцатичасовой залп он подхватил у Севастополя. Любимое детище царя будто впитало всё, став квинтэссенцией русского морского оплота. Впрочем, не только русского, сколько здесь из Голландии, Италии, Англии, Франции…
Неожиданно для себя Горенов открыл и принялся обдумывать эти обстоятельства спустя несколько лет после переезда. Однако вскоре стало понятно вот что: ему хотелось жить необычной, выдающейся жизнью, отличаться от окружающих. В Таганроге он попал на флот, как подавляющее большинство его знакомых. Но и в том, чтобы числиться литератором в Петербурге, оказалось мало оригинального.
Что такое быть писателем? В XIX веке это значило принадлежать к некой особой касте, обладать прекрасным образованием и передовой способностью суждений. Спустя два столетия ситуация изменилась кардинально. Словесность более не играла в обществе той роли. В глазах людей, далёких от литературы, новость о том, что перед ними стоит сочинитель, вызывала спектр эмоций в ассортименте от недоумения до сочувствия. Сочувствие преобладало. Положим, способность производить впечатление на женские сердца частично сохранялась, но в остальном… Писателя-небожителя более не существовало. Дистанция между авторами и читателями сократилась сначала до нуля, а потом «потребитель литературы» оказался в более влиятельном положении. Мода и потребности рынка теперь диктовали то, что раньше отражало несколько менее сиюминутные процессы – веяния времени, шёпот истории или волю автора.
Георгий знал это очень хорошо и нередко удивлялся тому, как многим его коллегам удавалось думать, будто с упомянутых благословенных времён – так называемого «золотого века русской литературы» – не изменилось решительно ничего. Однажды он стал невольным свидетелем разговора на неком писательском мероприятии. Один пожилой автор мечтательно признавался другому:
– Когда я тебя читаю, то всякий раз думаю о Толстом…
Вопроса о том, который Толстой имеется в виду, возникнуть не могло, поскольку исключительно Лев Николаевич был достоин упоминания в этом кругу. Тем не менее после услышанного выражение лица собеседника стало сложным. Чтобы не обидеть товарища, первый торопливо добавил:
– …но не будем сравнивать, у тебя – своё… Конечно, своё…
Главное здесь – та самая гримаса. Имелись в ней штрихи польщённости, можно было решить, будто коллега тронут. Но в то же время присутствовала очевидная нота обиды и оскорблённого достоинства.
В те времена Горенова это ещё удивляло. Неужели уровень серьёзности отношения к себе был таким, что в подобных словах второй мог увидеть что-то, кроме иронии? Впрочем, трудно уловить иронию там,
Имелось множество подтверждений весьма своеобразного отношения писателей к действительности. Например, один автор долго себя нахваливал, очерчивая необозримые границы собственного творческого архипелага, а когда Георгий уточнил, сколько же у него в конечном итоге книг, то услышал недовольный ответ: «Дружочек, бывают тексты опубликованные, а бывают готовые. Так вот, у меня восемнадцать готовых романов!» Выяснилось, что напечатаны только два из них, да и то за счёт самого возмущённого оратора, ни секунды не сомневающегося в собственном литературном величии. Иногда Горенов завидовал такой уверенности…
Чем эти авторы не готовые герои книг? Даже «доделывать» ничего не надо. Георгий давно обратил внимание, что многие писатели стали бы весьма колоритными персонажами. Словно стоило человеку впустить литературу в свою жизнь, как она заполняла повседневность, будто вода, и всё теперь казалось в ней не таким уж случайным, проступал некий если не смысл, то умысел. Жаль, что подобные действующие лица нужны были только в определённых, не самых востребованных жанрах. Горенову они не пригождались. Читателей более интересовали поверхностные любовные истории, а редкий литератор подходил на роль мачо. Спросом также пользовались примитивные детективы, но из гуманитариев получались скверные преступники и неумелые убийцы. Георгий пробовал, поскольку книгами в этом жанре, пусть вопреки собственным желаниям, и промышлял.
Горенов был автором успешным так как, с одной стороны, обладал способностями, а с другой – рядом «сопровождающих» качеств. Он был усидчив, умел концентрироваться и не рассеивать внимание. Опять же, высоко ценил порядок. Огромное значение имело и то, что Георгий оказался довольно везуч…
До поры его жену изрядно забавляла такая метаморфоза: будучи ещё моряком, он никому не позволял даже гвоздя забить в собственном доме, сам изготавливал мебель, прокладывал водопровод, стелил полы. В Петербурге же всё изменилось до неузнаваемости и приняло, пожалуй, болезненные формы. Горенов отказывался делать по хозяйству что бы то ни было. Правда, «отказываться» вскоре стало не перед кем, поскольку они разошлись.
Собственными детективами он не гордился. Напротив, как человек разумный и честный, смотрел на свои книги чрезвычайно скептически. Впрочем, совесть, а также ощущение призвания довольно скоро заставили их презирать. Жена долгое время хотела, чтобы он, раз уж стал писателем, посвятил ей какое-нибудь из сочинений. Сначала Надежда намекала, потом говорила об этом прямо, позже стала обижаться… А ведь на самом деле Георгий просто тогда очень любил её, и потому подобная затея представлялась ему странной. Он был убеждён, что ни одна из написанных им книг не достойна его супруги.