Пловец (сборник)
Шрифт:
Мы приближаемся к морю. Зеленомысский ботанический сад: камфорный лавр, эвкалипты, пальмы, заросли бамбука. И наконец, Батуми – мой родной город!
Вечером на батумской турбазе веселый аттракцион – бег в мешках. Участники влезают в мешки и бегут. Человек-мешок, пришедший первым к финишу, получает приз – одеколон. Я – большой мастер бега в мешке.
Мое грузное на вид тело имеет большую прыгучесть. Я в двадцать – тридцать прыжков могу проскакать расстояние, на которое другие тратят пятьдесят. Я восемь лет прыгаю в этих мешках, но никогда не прихожу первым – мне полагается уступить. Я прекрасно играю роль неумельца и этим вызываю всеобщий смех.
По возвращении в Тбилиси я прощаюсь о группой. Они мне пишут
Раннее утро. Я выхожу к новому зданию филармонии, похожему на космический корабль инопланетян, который спустился в Тбилиси около Верийского базара, широко открыл входные люки и выпустил женщину-гуманоида, похожую на мою Тамуну. Она широко развела руки и застыла в бронзе перед входом космического корабля. Она держит маски смеха и маски гнева – она муза. Я смотрю на бронзовую Тамуну моего гнева, моих слез, моих печалей, моих воспоминаний…
В это раннее утро двое рабочих, стоя на подъемнике, льют из шланга струю в лицо статуи. Щеткой смывают городскую пыль, осевшую на ее огромных грудях, животе. Я не знаю, кто позировал скульптуру, когда он ваял скульптуру. Это могла быть только Тамуна, которую я все еще люблю, которая снится мне в снах, которая перестала бросать ядра и вышла замуж за дискобола, которая стала невероятно огромной, которая, появляясь иногда на проспекте Руставели, шла в толпе как двухметровая женщина-гуманоид и не знала, что за ней в отдалении иду я, вспоминающий темноту кинозала и глаза девочки, ожидающей моих поцелуев.
Я стою перед филармонией, рабочие закончили мойку статуи, она блестит зеленой бронзой в лучах восходящего над Тбилиси солнца. Если б я мог похитить эту статую! Взвалить ее на плечи, протащить по улицам так, чтобы моего преступления не увидели постовые милиционеры. Я нес бы ее по улице Дзнеладзе, где только что сняли трамвайные рельсы, через Александровский сад и улицу Кецховели, я вышел бы к Музейному переулку и, открыв окна, внес бы статую в свою комнату. Не пролезли бы руки – я отбил бы их. Венера Милосская прекрасна и без рук! Вся комната была бы полна ею, не было бы места для стульев, стола, кровати, но мне ничего не надо, только я и Тамуна! Я бы спал рядом с ней, я просыпался бы рядом с ней! Я начинаю сходить с ума. Что за бредовые видения посещают меня? Я оглядываюсь по сторонам, смотрю на утренних прохожих, хочу отогнать от себя эту чушь, вижу живую Тамуну в двух шагах от себя. У нее заплаканные глаза, она остановилась, неожиданно столкнувшись со мной.
– Здравствуй, Тамуна!
Через месяц я поселился в доме Сумбата Соломоновича.
Я стал вторым мужем Тамуны, от которой год назад ушел дискобол, она была одинока и несчастна.
День, когда мы вновь встретились, был самым счастливым днем моей жизни. Мы поднялись на пантеон, место наших детских свиданий, обошли могилы великих поэтов, я ей читал стихи Галактиона Табидзе.
По узкой тропинке мы пробрались в густые заросли жасмина и нашли каменную полупещеру, скрытую от глаз жасминовыми ветками. Сели на горячие камни и поцеловались, как десять лет назад. Забыв обо всем на свете, я смотрел на свою Тамуну. Я чувствовал себя обладателем самого большого сокровища в мире. Я был Али-Бабой в пещере, полной бриллиантов, сапфиров, изумрудов и жемчуга.
На горе Мтацминда мы провели первую ночь любви. Одурманенные душистым ароматом жасмина, мы лежали на старых листках газеты «Лело», оставленных кем-то. Утром я нашел две маленькие перламутровые пуговицы, спросил Тамуну, ее ли они. Тамуна осмотрела себя и сказала «нет», – видимо, и пуговицы принадлежали тем, кто посетил до нас эту пещеру, тем, кто, наверное, был так же счастлив, как и мы, проснувшись в свежей листве, пении птиц, солнечных бликах.
Мы услышали смех, раздвинули ветки и увидели синий вагончик фуникулера, детей с воздушными шариками, родителей, нарядно одетых, старушек, жмурившихся на солнце. Вагончик проплыл над нашими головами. Никто не знал, что на святой горе Мтацминда, возвышавшейся над городом Тбилиси, в пещере проснулись двое влюбленных.
Через несколько дней Тамуна привела меня в свой дом.
Дверь открывалась множеством ключей. «Конспирация», – сказал я и улыбнулся. «Это все отец, он помешан на замках». – «Такое сокровище». Дверь наконец открылась. И я увидел железные клетки, от пола до потолка. В них сидели белые куры, сотни, тысячи, а может, больше тысячи кур. Тихо шумело вентиляционное устройство, в комнатах было прохладно, не чувствовалось запаха куриного помета. На кровати посреди этого куриного царства лежал Сумбат Соломонович и шумно сморкался в большой носовой платок. «У меня грипп, не подходи ко мне близко», – сказал он мне и громко чихнул. Куры всполошились, закудахтали. Сумбат Соломонович недовольно посмотрел на них. «Включи телевизор», – обратился он к дочери.
Вокальный ансамбль «Рустави» пел нежнейшими голосами.
– Ты можешь зарезать курицу? – спросил меня Сумбат Соломонович.
Я никогда не резал куриц, но сейчас, чтобы понравиться родителю моей Тамуны, я был готов на все.
– Да, могу! – ответил я.
– Сегодня меня ждут клиенты. Сделай это вместо меня!
Я растерянно смотрел на больного.
– Тамуна, покажи ему, что надо сделать.
– Папа… – Тамуне хотелось отвести от меня отцовское поручение.
– Тамуна, не будь дурой! – Сумбат Соломонович выражался без обиняков, ясно и просто. – В ванной найдешь нож, а Тамуна принесет кур.
Я пошел в ванную. На стене висел большой острый нож. Широкое полено было местом казни – я это понял по сухим кровавым пятнам, куриному пуху и ножевым зарубкам… Вошла Тамуна с шестью курами. Я взял нож, положил курицу на полено и отсек ей голову. Курица трепыхалась в моих руках. «Кидай ее в ванну», – прошептала Тамуна.
Мне стало душно в этой ванной, заполненной огромной женщиной и шестью курами, одну из которых я только что обезглавил, других ждала та же учесть, и они, предчувствуя близкий конец, бились в руках Тамуны, вырывались, кудахтали истошными голосами, а обезглавленная танцевала на дне ванны танец без головы.
Мне стало дурно. Тамуна заметила, как я побледнел, отобрала у меня нож, всучила кур; я отвернулся к стене и слышал, как глухо стучал нож об деревянное полено. Куры поодиночке исчезали из моих рук. Я повернулся – все шесть обезглавленными лежали на дне ванны. Они подпрыгивали и падали, вновь подпрыгивали, вновь падали и были похожи на неловких балерин из кордебалета.
Я вышел к Сумбату Соломоновичу.
– Молодец! – сказал он мне.
Так состоялось мое «боевое» крещение.
Вечером, сидя один в комнате Тамуны, единственной комнате, не заставленной куриными клетками, я слышал шепот ее матери Варвары: