Плотная опека

Рыбас Святослав Юрьевич

Вечером я был дома. Иногда Бакота дает такие поблажки Акульшину перед матчем. Тихо было в моей трехкомнатной квартире, душновато, а внизу под балконом шелестели жестяные клены.

Я боялся. Я хотел отдохнуть перед игрой, но во мне сидело что-то. А чего было мне бояться в тот неясный приснившийся вечер? Я вспомнил свой возраст: от силы два сезона будущего. Но к черту это!

Слава богу, Нина не пилила меня. Она склонила над английской книжкой по лексикологии свои пряди и не сразу обернулась на шаги. Она не поинтересовалась: почему останусь, зачем? Ее лицо было знакомо холодным. Может, презрительным? Это я

не хотел уточнять. Припухлые губы были сжаты, рот будто ножом прорезан. "Занимаешься?
– невпопад спросил я.
– Ну ладно..." Я ушел к себе, сел перед магнитофоном, чтобы забыться. Я послушал записи государственных гимнов разных стран, где побывал, почитал "Советский спорт", потом попил чайку с лимоном и спать захотел.

Но на моей постели возлежал Кубасов. Я остолбенел от такой плотной опеки. Я грубо толкнул его. Наверно, надо было драться.

– Больно же, - проворчал он.
– Извини, Акуля, тренер велел... Переночую.

– Я женат, идиот!
– крикнул я.

– Завтра игра, - ответил Кубасов, отводя мой намек.

У меня опустились руки, я упал рядом с ним и отключился. И мне приснился сон, странный сон, в котором я весь был закрепощен и лишен воли: Кубасов не отставал от меня, гонялся за мной по полю с косой в руках. "Куда теперь?" - спросил он. "В штрафную, - выдохнул я.
– Головой забить попробую".
– "Ну-ну. Не бойся, я просто так", - ответил он, и мы дружно побежали в штрафную площадь.

Открыл глаза: слава богу, я был на озере Кирша, где у нас лагерь.

– Доброе утро, Акуля!
– улыбнулся Тимченко.

– Привет, Тимка-голкипер, - ответил я.
– Сколько градусов на солнце?

– Девятнадцать, - сказал Тимка, причесывая перед футляром электробритвы свои черные вьющиеся волосы.

Я быстро натянул брюки.

– Тима, глаза-то у тебя голубые?
– удивился я.
– Красивый ты паренек. Для другой жизни - не для нашей.

– Поздно разочаровываться, - бросил Тимченко, он всегда нравился мне: не сомневается, и храбрый вратарь, храбрейший.

– Как - сегодня?
– спросил он.

– На тридцатой забью гол, - ответил я.
– И мы их сильно разочаруем, Тимочка.

Мы побежали разминать свои тренированные, привычные к труду тела. Я пробежал сотню метров по светлой рощице, отстал от команды и вернулся. Что-то бегать мне сегодня не очень хотелось.

В столовой прохладно, бело, пахнет помидорами и жареным луком. Я с порога хватаю этот утренний запах и вдруг вижу сбоку старшего тренера. Я вхожу в столовую.

– Вася!
– кричит он.

Я нехотя возвращаюсь. Бакота выбрит, рыжеватые редеющие волосы влажны и гладко зачесаны на прямой пробор, обнажая белые полукружья на загорелом крепком лбу.

– Здравствуй, Евгений, - говорю я.

– Филонишь, - отвечает он без всякого выражения.
– Как самочувствие?

– Здоровье в порядке, спасибо зарядке.

– Ну и хорошо. Теперь завтракать, Акуля, завтракать... Потом разговоры.

Мне хочется сказать Бакоте, что он был бы хорошим тренером, кабы не боялся. Нельзя в нашем деле трусить, раз ослабишь - загубишь себя. Защитник из Жени был крепкий, он давал жару даже гремучим умельцам из тбилисского "Динамо", но однажды сломался в столкновении, и все. Потух. Тогда Бакота

и пошел по тренерскому делу, понимание у него было, диплом тоже. Из него получился такой же крепенький тренер. Беда Бакоты, что мы шли на третьем месте в чемпионате. Слишком высоко шли, не по нашим силам.

В полдень после небольшой тренировки мы собрались в красном уголке. Бакота расставил красные условные фигурки на условном деревянном поле и приказал слушать свою установку. Мы не возражали. Жар стадиона уже сгущался над нашими головами, он пробивался в нас самих, затапливая все остальное. Мы были дружной командой.

– Они будут нас давить, - сказал Бакота, и в это время в комнате появился Высокий.

Он действительно был высокорослый сильный мужчина с усталым властным выражением красивого лица. Высокий, казалось, молча внушал нам мысль о своей власти. Я знал, кто это, но, будь он даже с вершок, я бы понял, что безусловно Высокий, - такое у него было лицо.

– Доброго здоровья, товарищ Бакота, - снисходительно сказал он. Здравствуйте, хлопцы.

Во мне сработала школьная привычка вставать при виде учителя, и, хотя Высокий не был никаким учителем, мои ноги сами собой подкинули меня. Я оглядел стоявших ребят и начал злиться. Бакота улыбался с готовностью во взгляде, двигаясь навстречу Высокому. Тот протянул ему руку.

– Установка?
– спросил он тоном знатока, по которому угадывалось, что ему не терпится помешать нам.
– Садитесь, хлопцы.

Высокий привел Бакоту в униженно-радостное состояние. Наш тренер покосился на зеленую доску с условными красными фигурками и грохнул на нее из кармана точно такие же черные.

– Они будут нас давить, - пообещал он, глядя на Высокого, который сел рядом со мной. Точнее, рядом с телевизором, потому что рядом с телевизором было кресло тренера. А Бакота таким образом остался без места. Не знаю, намекал ли Высокий на перемены в Жениной судьбе? По-моему, он просто не снисходил до такой мысли, но вид у Бакоты ухудшался с каждой минутой. Верно я говорю, в нашей игре нельзя бояться!

Установочка пошла прахом, ее вел Высокий. Мастерски вел - если его послушать, то медали уже у нас на шее на муаровых лентах. Нам бы выстоять, выстоять всего-то девяносто минут. Акульшин пройдет по краю и на тридцатой минуте вколотит гол-трудягу.

Я подскочил на стуле. Высокий потрепал меня по плечу:

– На тебя надежда, Вася. Знаешь, что после победы производительность труда на заводах и шахтах области вырастет на полтора процента?

Он не сомневался во мне. Наверно, он жалел, что не может выйти с нами в пять часов вечера. У него бы получалось как у самого гремучего бразильца, привыкшего к теплу.

Бакота поморщился: Высокий обращался ко мне. Я пожалел Женю, убрал чужую руку с плеча и пошутил:

– А у них в области, значит, производительность падает?

У меня были кое-какие соображения, убрать эту дружескую властную руку. И Женя приободрился, передвинул что-то на зеленой доске и повторил, кто кого держит.

– Все. Акульшин проходит по краю, - добавил он недостаточно уверенно и вздохнул.

Мне было стыдно за него, черт бы его забрал от нас. Ребята молчали, и выходило, что команда принимает идиотский план Высокого. Команда - это значит я, жилистый атакующий полузащитник с изможденными щеками.