Плотина
Шрифт:
Все становилось особенно понятным, когда пройдешь эту дорогу до конца. Она обрывалась у здания ГЭС, у берегового фрагмента его, кончалась провалом, образовавшимся между скалой и торцовой стеной здания. Внизу зияла глубокая сырая пропасть, заполненная сейчас мутной водой. Оттуда поднимался застоявшийся нечистый холод.
Николай Васильевич постоял у этого обрыва, соображая, как стал бы строить здесь переправу, доведись решать такую задачу на фронте. Самое главное — это промежуточная опора: из чего ее сделать, как «посадить» на скалу, скошенно уходящую в воду? Огромная высота — и не за что зацепиться, не на чем
Об этих наблюдениях и соображениях Николай Васильевич и начал докладывать Острогорцеву, подсев к нему поближе.
Острогорцев заинтересовался и сразу предложил вариант опоры — стальные трубы, заглубленные в скалу. Он начал чертить схему. Задвигались и другие начальники.
— Мы могли бы начать все это еще вчера или хотя бы сегодня утром, — проговорил Острогорцев, поглядывая на своих помощников с укором.
А Николай Васильевич ждал теперь одного: вспомнит ли Острогорцев о нем в дальнейшем, не забудет ли тут же? Заныло, заторкалось беспокойное сердце — запросилось в дело! Поручили бы эту переправу старому саперу под занавес жизни! Догадался бы, вспомнил бы о нем Острогорцев!
Конечно, у начальника стройки вполне хватает толкового народа — и помоложе, и пограмотней. Конечно. Доведись самому Николаю Васильевичу выбирать в такой ситуации между опытным стариком и надежной, проверенной на других делах молодежью, он бы сильно подумал… и выбрал, скорей всего, молодого надежного парня. Таковы уж законы деловой жизни, да и человеческой жизни вообще. Так что надо, в случае чего, суметь не обидеться. То есть ничего и не ждать, ни на что не рассчитывать… Он ведь и посторонний здесь сегодня, этакий нештатный консультант. Уехав отсюда, он потерял и всякое право на участие. Почему уехал — это другой вопрос, никого не касающийся, но право потеряно…
— Значит, начинаем, — говорил тем временем Острогорцев, обращаясь к своим помощникам, и теперь Николаю Васильевичу только одного хотелось — незаметно удалиться, уйти домой, согреться после холодного душа рюмкой водки, если найдется у сына, и лечь спать… Не дожидаясь обиды…
Потом он неожиданно услышал:
— Ты где там спрятался, Николай Васильевич?
— Здесь я! — отозвался он.
— Когда уезжаешь от нас? — спросил Острогорцев.
— Да вот все еще думаю… И сын уже спрашивал, а я ничего не ответил.
— Ну, пока думаешь, пригляди за этой дорогой жизни, — сказал Острогорцев. — Как старый сапер.
И Николай Васильевич встал, как полагалось вставать при получении боевого задания в далекие годы его молодости, и непроизвольно, даже, пожалуй, неуместно, проговорил:
— Слушаюсь…
Но никто этой неуместности не заметил. Никто, во всяком случае, не посмеялся над ним.
Название «Дорога жизни» так и закрепилось за этой переправой, действительно похожей на фронтовую и по-фронтовому —
В тот же день по переправе прошли первые бетоновозы к плотине, к загрустившим на ней кранам. Николай Васильевич стоял внизу, где клетка переходила в мост, и смотрел, как они ведут себя под нагрузкой, его поспешные сооружения. Клетка из пиленого бруса слегка покряхтывала и проседала, но это так и должно быть — дерево должно сперва улечься, а потом уж будет держать долго и надежно. А стальные, вцементированные в скалу трубы — опоры моста — стояли, что называется, железно.
Пропустив пять или шесть машин с бетоном, он пошел в штаб — доложить о выполнении задания. Опять вспоминал по дороге войну и военные переправы. Вспомнил Победу и Зою. Без особой радости подумал о завтрашнем дне своей жизни: много ли в нем хорошего?
Он промок накануне и нигде толком не обсушился, поэтому сильно кашлял теперь. «Не схватить бы воспаление легких?» — подумал про себя. И не сильно огорчился. Все равно надо как-то отдыхать после всех дорог и тревог.
Острогорцев в ответ на доклад сказал, что уже видел переправу в действии, и поблагодарил:
— Спасибо, сапер!
И опять продолжал разговаривать с парторгом о своих делах.
— Надо созывать партактив, — говорил он.
— С какой повесткой? — спросил парторг.
— Для обсуждения новой ситуации.
— Не рано?
— Нет. Впереди — и не за горами — пуск второго агрегата, а этот паводок отбросит нас не меньше чем на месяц назад. Нельзя терять ни одного дня.
— Что скажем людям?
— Правду. Всю правду, которую знаем сегодня сами. И послушаем, что народ нам скажет. Но главный разговор — по второму агрегату. Он должен быть пущен в срок — и ни днем позже!
— Не зарываешься?
— Не имеем права. Ни зарываться, ни медлить. Пусть даже без нас с тобой, но агрегат должен заработать день в день.
— Я думаю, что не без тебя, — проговорил парторг, улыбаясь…
«Вот они, какие разговоры», — отметил тут Николай Васильевич и опять глухо раскашлялся. Заторопился к выходу, чтобы не мешать людям этим своим буханьем. Уже взявшись за дверную ручку, вроде бы услышал что-то за спиной и немного задержался. Почудилось, что Острогорцев сказал ему что-то похожее на «Заходи!». Заходи, мол, когда все тут уляжется…
Но нет, наверно все-таки послышалось. Захотелось услышать что-нибудь такое — и вот услышал. На самом же деле Острогорцеву, конечно, не до того сейчас. Не до деликатностей.
Он вышел на площадку перед штабным крыльцом. Краны на станционной плотине зашевелились, задвигались хорошо, как в прежние времена. Понесли в своих стальных клювах люльки с бетоном. Начали басовито перекликаться через неутихший пока водопад с теми своими собратьями, которые и не переставали работать на правобережных участках, в том числе и на участке Юры. На густовском.
Зрелище возобновившейся нормальной работы было, можно сказать, замечательным. Полюбоваться им вышли из штаба начальники, и в их молодых голосах слышался праздник. А Николай Васильевич углядел внизу на дороге штабной «рафик» с заведенным мотором, догадался, что он идет в поселок, и заторопился по лесенке вниз.