Плоть

Галеф Дэвид

Я пытался что-то объяснить самому себе, обдумать увиденное, но в голове не было ясности, холодный декабрьский ветер выдувал все мысли. Когда я вернулся, Сьюзен была уже дома и сидела за кухонным столом. Я спросил, не хочет ли она прогуляться.

— Нет, мне что-то не хочется.

Я положил руку на ее плечо и начал гладить, спускаясь все ниже и ниже.

— Может, займемся чем-нибудь дома?

Последнее время мы перестали любить друг друга в постели — мы даже нечасто прикасались друг к другу, — но она движением плеча стряхнула мою руку.

— Мне надо приготовить обед, — заявила она.

Полчаса спустя я вернулся на кухню, чтобы съесть отвратительные, пахнущие холодильником и фольгой остатки пиршества на День благодарения и увядший

салат. За едой мы почти не говорили. После обеда меня ждали семинарские рефераты. Я ухитрился просмотреть пять из них. Бред Сьюэлл просто доказывал, что зрение в литературе важно, так как позволяет видеть происходящее. Лора Рейнольдс, в несколько усложненном виде, отстаивала тезис о том, что главная поэтическая неудача Йитса заключается в его сознании мужского превосходства, хотя и признавала, что такое поведение диктовалось социально-экономическими силами, не подвластными Йитсу. Между этими полюсами был обычный набор интерпретирующих экзегез, включая вдумчивый анализ влияния ландшафта на настроение в творчестве Томаса Гарди. Единственная проблема заключалась в том, что в этом семестре мы не касались Томаса Гарди. Я вспомнил эту студентку — молоденькая девочка по имени Элизабет Харт, которая мало выступала на семинарах, отделываясь нервными улыбками. При втором прочтении стало ясно, что все мысли заимствованные и в целом реферат неудачен. Но я не люблю скоропалительных решений. Надо позвонить Элизабет и узнать, что она сама скажет по этому поводу.

Постепенно я начал думать о рефератах как о скопище тел — потрепанных, сильных, неуклюжих, стройных, — домогавшихся моего внимания. Я же вставлял ручку: щупал, гладил, правил. Стена кабинета равнодушно взирала на мои действия. На той стороне ничего не происходило. В десять часов я прервался, чтобы взять из холодильника кусочек сыра. Почему обед был так плох? В одиннадцать я, шатаясь, выбрался из-за стола, принял ванну и прокрался в постель. Крысы Стенли переживают неприятности не в пример легче. Сьюзен лежала лицом к стене и спала в островке темноты. Я прижался к ней и подсунул плечо ей под голову. Что-то было не так, но я не сразу сообразил, в чем дело. Через минуту я понял, что голова Сьюзен не давит мне на плечо. Она мне не доверяла. Не доверяла мне свой вес.

— Сьюзен.

Нет ответа. Я вспомнил о холодном обеде.

— Сьюзен, в чем дело?

— Ни в чем.

Я вздохнул.

— Ну же, говори.

— Я не хочу говорить об этом сейчас. — Она откатилась подальше от меня.

— Не хочешь говорить сейчас о чем?

— О твоем романе с Мэриэн.

— Что? — Я включил ночник. — О романе с Мэриэн? Кто тебе это сказал?

— Один человек в убежище для животных. Не важно кто.

— Сказал, что у меня роман с Мэриэн? — Кажется, у меня началась эхолалия.

— Да. Это правда?

— Сьюзен, ты сошла с ума?

— Пожалуйста, ответь на вопрос.

В тусклом свете ночника я заметил, что она дрожит.

— Нет, у меня нет и никогда не было романа с Мэриэн Хардвик.

— А что ты делал днем у нее дома?

Вот оно что. Эрик сказал об этом кому-то, этот кто-то еще кому-то, и моя частная жизнь закончилась в собачьей клетке. Великолепно. Чудесно.

— Послушай, — заговорил я и рассказал ей, как было дело, опустив некоторые детали, касающиеся Макса. Это был не совсем ночной разговор по душам. — Вот так. Можешь позвонить Мэриэн, если не веришь мне.

— Хорошо, пусть так, но ты иногда просто куда-то исчезаешь. В прошлую субботу…

— В прошлую субботу я навещал Черил. Помнишь ее? Думаю, тебе будет приятно узнать, что ее челюсть быстро заживает. Я не стал тебе об этом рассказывать, так как думал, что ты расстроишься.

— О!

— Сьюзен, я не любитель подобных развлечений и не бабник.

Говоря это, я вдруг осознал, что это действительно так. И не то чтобы мне не хватало воображения, скорее, мне не хватало духа. Понимание было досадным, но Сьюзен хотела услышать

именно это. По крайней мере, я был в этом уверен. Через мгновение она прижалась ко мне и, помолчав, сказала:

— Иногда я чувствую, что тебя нет здесь.

— Но я провожу дома массу времени.

— Я имею в виду не это.

— Я постараюсь быть более отзывчивым.

Она вздохнула. Наверное, мне надо было сказать «более страстным». Я приник головой к ее груди, все еще досадуя на свою несклонность к романам. Эта досада невыносимо свербела где-то в затылке. Я целовал груди Сьюзен, тыкался носом в ее шею. Постепенно она начала делать то, что я хотел, но о чем не хотел просить. Она крепко обняла меня и, тихо дыша в ухо, принялась гладить мне волосы своими длинными белыми пальчиками.

18

— Но какой в этом смысл, если все это чистая гипотеза? И какое, скажите на милость, отношение ваши вывернутые запястья имеют к ее расщелине?

— Это игра ума. Она заставляет осознать приоритеты, понятно?

Мы с Максом сидели за учебными столами на стульях, спинки которых формой абсолютно не соответствовали человеческому позвоночнику. Такие стулья заставляют человека чувствовать себя пуританином: прямым, честным и испытывающим неудобство. Но в данном случае это не имело значения, так как мы оба подались вперед, не обращая внимания на толпу, собиравшуюся послушать лонгестовскую лекцию. Мы тоже явились сюда для этого, свободные от всяких обязанностей по отношению к нашему старому доброму факультету свободных искусств. Преподаватели должны были показывать студентам пример, посещая открытые лекции, хотя, конечно, куда приятнее было бы остаться дома. Сьюзен сидела дома и смотрела телевизор. Макс сказал, что Холли сегодня вечером работает.

— Но предположим, что сделка неравная? Что, например, вы делали раньше — кажется, зажимали пальцы дверью? Или с хрустом ломали их, как ирландцы в своих тайных обществах?

— Правильно.

В университете регулярно устраивались открытые лекции — об изменении роли золота в эпоху Возрождения, о взаимоотношении христианства и культуры, о роли физики в современном мире, вообще о том, что тот или иной именитый пандит [9] захочет поведать с кафедры. В этом году мы пригласили профессора английского языка из Гарварда, даму, известную своими работами по драме Возрождения. Сегодня она решила поговорить о зверстве в Шекспировской «Буре».

9

Пандит (санскр.) — ученый, мудрец, брахман в Индии.

— Но разве это не зависит от предпочтений женщины?

— Конечно, но я же это знаю и всегда могу представить себе остальное. — Макс сделал очередную запись в блокноте.

В таких лекциях в принципе нет ничего необычного. Их читают во всех университетах. Но только в университете штата Миссисипи их так топорно называют: лонгестовские лекции [10] названы в честь профессора классической филологии Кристофера Лонгеста. Альтернативой в прошлом весеннем семестре были лекции (храни меня Бог!) Сэвиджа [11] в память недавно усопшего профессора английского языка. Эти ляпсусы преподносились публике без малейшего юмора, что превращало «Оле Мисс» в минное поле потенциальной издевательской иронии.

10

Дальше будет ясно, что речь идет о профессоре по фамилии Лонгест, но по-английски получается забавная игра слов: Longest lecture (самая длинная лекция). (Примеч. пер.).

11

Savage — дикарь, жестокий варвар.