Плоть
Шрифт:
Я не видел его, когда приехал в Бишоп-Холл в четверть первого, зашел в мужской туалет и осмотрел себя в зеркало (однажды я провел два часа аудиторного семинара с расстегнутой ширинкой). Затем спустился в отведенную мне аудиторию, где уже толпились студенты. В прошлом году они выглядели как пятнадцатилетние подростки, в этом — помоги мне Бог — как четырнадцатилетние. Они искренне полагали, что лето еще не кончилось, в глазах рябило от шорт и рубашечек с бретельками. Тела всех мыслимых форм и размеров — от бледных очкастых эктоморфов до неуклюжих гигантов, лишенных только одной детали — лба. Свеженькие лица, стройные конечности — и я, который должен обрушить какие-то знания на их бедные головы. Тут нет места метафорам; английский-200 —
Я взошел на кафедру и поставил сумку себе под ноги, потом наклонился и достал оттуда журнал посещаемости, заметки и нужный текст. Это помогает аудитории понять, что преподаватель не окостенел и может согнуться в поясе. Выпрямившись, я улыбнулся аудитории и сразу же вспомнил, почему мне нравится преподавать на Юге: студенты обязательно улыбаются в ответ. Возможно, они не испытывают никакой симпатии, но это многое говорит об их вежливости, даже если вы определите ее как цивилизованную ложь. Или деревенскую светскость.
Я не придерживаюсь того мнения, что в первый день студенты и преподаватели могут ничего не делать, отметил отсутствующих, достал план и прочел вводную лекцию по курсу. Так как одного слова литература достаточно для того, чтобы вызвать у человека панику или зевоту, то я всегда прошу студентов дать определение этому слову. При этом я обращаюсь к людям, которые, возможно, сначала пугаются, но зато это несколько развеивает скуку.
Я спросил загорелую до черноты блондинку в расписанной греческими буквами футболке. Она вопросительно прижала к груди руку с ярко-красными ногтями:
— я?
Я сочувственно кивнул. Она скривила свое красивое личико.
— Ну, не знаю… поэзия?
— Возможно, — пробормотал я и написал на доске печатными буквами слово ЛИТЕРАТУРА. Следующим стал клон Эдда, служащего с бензоколонки, который допускал, что в понятие литературы можно включить пьесы.
— А как насчет фильмов? — поинтересовался я.
— Не-а.
— Некоторые можно, — запротестовала девушка в первом ряду. На ней были такие тяжелые очки, что казалось, они вот-вот сломают ей нос.
Наконец с заднего ряда раздалось неизбежное:
— Это скучища, которую нацарапали какие-то мертвецы, а мы теперь должны читать.
Реплика разрядила обстановку — скованности как не бывало. Предложения посыпались как из рога изобилия. Может быть, сказки, но не надписи на обратной стороне коробок с хлопьями. А если бы Шекспир написал сонет о картофельных чипсах? Мы обсуждали предмет добрых десять минут и решили, что литература имеет отношение ко множеству разных областей. Потом, когда они уж слишком расшалились, я дал им текст для чтения. Накануне я сделал сорок копий рассказа Кейт Шопен «История о часе»; у этого рассказа есть два несомненных литературных достоинства: в нем всего две с половиной страницы и он входит в обязательную программу. Так как большинство еще не купили учебник, я пустил копии по рядам.
Я видел множество шевелящихся губ. Миссисипи не завидный образец всеобщей грамотности, и, хотя все студенты, с которыми я до сих пор сталкивался, умели читать, литература была для них очень трудным предметом. Потом мы поговорили о рассказе, неожиданный конец которого делал его интересным, а феминистский налет оказался ниспровергающим основы для большинства аудитории. Так как в первый день я еще не мог связывать имена с лицами, то спрашивал студентов, просто указывая на них рукой. Под конец занятия я потревожил широкоплечего здоровенного парня, которого наверняка не вызывали к доске уже много лет. Зато я запомнил его имя: Том Феллон. Том выглядел отчасти испуганным, отчасти польщенным, и я решил не оставлять попыток.
Один вывод, к которому я пришел на Юге, заключается в том, что если анатомия и не определяет
Но больше всего мне жаль обыкновенных девушек: из небогатых семей, с жидкими, неухоженными волосами, впалыми щеками или толстушек, зады которых не умещаются на стульях. Если учесть, что жизнь в штате Миссисипи представляет собой сочетание соревнований по красоте и политической борьбы, то внешность здесь может значить для человека очень много. Я приметил в пятом ряду одну особенно полную девушку; полные розовые и упругие руки вызывающе торчали из коротких рукавов футболки. Она выглядела как одинокий остров, как вещь в себе и для себя, и, когда занятие окончилось, она надела пояс на свои тяжелые чресла, собрала книги и, не говоря никому ни слова, пошла к выходу. Казалось, ее плоть движется сама по себе, подчиняясь только своей собственной воле. Я стоял у двери, как радушный хозяин, провожая гостей. Когда девушка вышла на лестничную площадку, я увидел вынырнувшего откуда-то Макса, который не отрывал от толстушки взгляд. Я помахал ему:
— Ну? Как дела?
Сначала Макс меня не слышал. Он остановился, достал блокнот и принялся что-то записывать, поглядывая на девушку, которая плыла мимо него, как баржа. Я подождал, пока он перестанет писать, и повторил вопрос.
— Что? А, вы имеете в виду занятие. — Он пожал плечами. — Думаю, нормально. То есть они не швыряли в меня жеваными шариками и не клевали носом.
— Эффект новизны. Дайте им время.
— Я даю им нечто большее, чем просто время. Я даю им историю — с 1648 по 1945 год, если быть точным. — Он провел пальцами по переносице, словно поддерживая нос. За время разговора он повторил этот жест три или четыре раза. — Я должен их заинтересовать. Как бы то ни было, но я могу это делать.
Так как этот подход совпадает с моим, я одобрительно кивнул. Разговаривая, мы вышли на улицу и превратили университетскую болтовню в дискуссию на открытом воздухе.
— Это похоже на актерство, — заметил я.
— Точно так. — Он сделал театральный жест, делано взмахнув манжетой. — Но разница в том, что актеры играют одно и то же перед разной публикой, а нам приходится играть разные пьесы одной и той же публике.
Это было сказано так искренне, что едва ли он заранее подготовил фразу, но я не стал интересоваться, насколько она оригинальна. Вместо этого я решил ее запомнить, чтобы сегодня же ночью поразить ею Сьюзен. Было двадцать минут третьего, шел перерыв между занятиями, и студенты бродили вокруг, совершая некое подобие броуновского движения. Макс был просто очарован этим обилием тел, он буквально пожирал их глазами даже во время нашего разговора. Некоторые могли бы назвать его поведение грубым и бестактным, но он делал это с таким видом, какой бывает у ребенка, прижавшегося носом к витрине кондитерского магазина, — то, как он созерцал их, нисколько не раздражало. Это был человек, который… Который — кстати говоря — что? У которого пунктик на тела? Собственно говоря, что такого он в них нашел, что так пристально их рассматривает?
В это время появилась натянуто улыбавшаяся Мэриэн. Она была одета как преподаватель, что — на ее взгляд — означало носить синюю плиссированную юбку и белую блузку. Взгляд Макса переместился на это возникшее рядом тело, и он притворился, что разглядывает его с головы до ног. Он закончил тем, что присел на корточки, пощупал кожу туфель Мэриэн и одобрительно кивнул.
— Ну, прекратите. — Мэриэн топнула ногой, как испуганная кобылица.
Я заметил, что у нее сильные, налитые икры — белые, как алебастр, не стесненные чулками. Наверное, их касались руки Макса, когда она кричала: «Ша!»