Плоть и кровь
Шрифт:
Когда мы снова оказались одни, Грин приготовился задать очередной вопрос, однако я его опередил:
– Значит, вы думаете, Шона погибла вскоре после того, как пропала?
– Вообще-то поначалу я думал, что она просто сбежала с каким-нибудь парнем. Знаете – поддалась порыву. И лишь когда ее так и не нашли, решил, что она умерла. Я не ошибся?
– Почему "поддалась порыву"?
– Потому что иногда люди совершают глупые поступки. Я прав насчет ее смерти?
– Возможно, – ответил я. – Вы узнали о Шоне что-то, о чем не упоминали в статье?
Грин
– Ну так как?
Он шумно выдохнул.
– Ее мать – прекрасный человек. Простая, немного провинциальная. Думаю, она уже много лет не была в Лос-Анджелесе.
Все повторяла, как здесь шумно. Выросла в провинциальном городишке, одна воспитывала дочь. Отец Шоны, вроде дальнобойщик, умер, когда она была еще ребенком. Не жизнь, а песня в стиле кантри. А дочь выросла красавицей и стала "королевой красоты".
– "Мисс Оливковый фестиваль".
– Участие в конкурсе – идея Шоны. Мать никогда ее не заставляла – по крайней мере она так говорит, и я ей верю. Есть в миссис Игер что-то такое... Искренность. Соль земли. Она содержала себя и Шону, работая официанткой и горничной. Дочь – ее единственный источник гордости. А потом Шона выигрывает конкурс, заявляет, что ненавидит Санто-Леон, и отправляется в Лос-Анджелес учиться в университете. Мать отпускает ее, но постоянно волнуется за дочь. Крупный город, соблазны, преступность. И тут случается такое – наихудший кошмар становится реальностью. Можете представить что-то более ужасное для матери?
Я покачал головой. Адам продолжал:
– Миссис Игер была раздавлена. Совершенно. На нее было невозможно смотреть. Приезжает сюда одна, без денег, без понятия, как тут обстоят дела. Университет – даже его размеры – пугает ее. Она не планировала заранее, где остановится, и в итоге оказалась в паршивом мотеле, недалеко от Альварадо. Она тратила по два часа на автобус, чтобы добраться до Вествуда; рисковала жизнью, возвращаясь ночью одна через парк Макартура. Никто ей не дает объяснений, ни у кого нет времени. В итоге у нее крадут сумочку, и только тогда руководство университета селит ее в общежитии. Но все равно на нее никто не обращает внимания. Я был единственным. – Он нахмурился. – Если честно, я начал писать эту статью, потому что посчитал историю занятной для читателей. А после встречи с миссис Игер забыл об этом. Я просто сидел с ней, пока она плакала, и с тех пор возненавидел журналистику.
Грин поставил баночку с горчицей и взял еще один из пикулей с тарелки.
– Вам понравилась миссис Игер, – сказал я, – и поэтому вы не ответили на мой вопрос об информации, не опубликованной в вашей статье. Вы не хотите усугублять ее горе.
– Даже если и так, какой смысл ворошить хлам? Если Шону до сих пор не нашли, то, наверное, вообще никогда не найдут. Вы собираете информацию для какого-нибудь проекта или еще чего, хотя на самом деле вам скорее всего тоже наплевать. Поэтому какой смысл рассказывать? Зачем огорчать мать еще сильнее?
– Это поможет раскрыть
Он громко жевал, опустив голову.
– Ваша информация может действительно оказаться полезной, мистер Грин.
Адам не отвечал.
– Что вы узнали о Шоне? Это станет достоянием общественности только в том случае, если на карту будут поставлены жизни людей.
Он взглянул на меня.
– Жизни людей? Звучит устрашающе. – У него были голубые глаза, светящиеся любопытством. – А вот и еда.
Официантка принесла наши сандвичи. Мой был очень хорош, и я съел половину, перед тем как отложить его. Адаму Грину подали массивное сооружение с вылезающими между хлебом и мясом капустой, морковью и майонезом. Он с удовольствием принялся задело.
– Я все еще не понимаю, почему я должен вам что-то рассказывать, – сказал Грин наконец.
– Потому что это правильно.
– Так вы утверждаете.
– Да, и могу повторить.
Он вытер губы, прикрывая рот сандвичем, словно щитом.
– Послушайте, я хочу получить кое-что взамен. Когда раскроется исчезновение Шоны или другое дело, над которым вы работаете, – мне нужно знать об этом раньше остальных. Возможно, я все-таки напишу книгу. Или по крайней мере статью в журнал.
Грин опять вытер рот.
– Правда в том, что для меня дело еще не завершено. Шона была красивой, умной, ей все удавалось. Она лишь на несколько лет младше меня, а для нее уже все кончено. У меня сестра ее возраста.
– Тоже в нашем университете?
– Нет, в Брауне.
Он почти с благоговением, словно жертвенный дар, положил остатки бутерброда на тарелку.
– Мы тут обсуждаем очень интересные вещи. Если книги не получится, то выйдет отличный сценарий. Давайте так: вы раскапываете что-то – и тут же говорите мне. По рукам?
– Если дело раскроется, вы будете первым писателем, который это узнает.
– Звучит несколько туманно.
– Вовсе нет, – ответил я, не отводя взгляда. Адам пытался оставаться невозмутимым, но безуспешно. Он был все еще ребенком. Я чувствовал себя эксплуататором, хоть и повторял мысленно, что Адаму больше двадцати одного, он пришел сюда добровольно и даже пытается извлечь выгоду из разговора.
– Ладно, – сказал он наконец. – В любом случае не такая уж это ценная информация. Дело в том, что Шона, возможно, и не была невинной провинциалкой.
Грин снова откусил существенный кусок сандвича и запил его пивом. Я молча ждал.
– Я лишь предполагаю, потому и не писал об этом в статье – наряду с нежеланием причинять боль миссис Игер. Правда, я сказал Рили и университетским копам. Только они пропустили мои слова мимо ушей. Раз вы здесь, значит, они даже не удосужились упомянуть это в записях. В противном случае вы бы все прочитали.
– Что вы узнали, Адам?
– Шона, возможно, позировала обнаженной. Для журнала "Дьюк". По крайней мере она думала, что для "Дьюка". Лично мне кажется, то был обман чистой воды.