Плоскость морали
Шрифт:
— Значит, вы не признаете за женщинами никаких прав? — тихо спросила Елена. Её голос раздался в гостиной впервые за весь вечер.
— Почему? Она вправе мне отказать, — Нальянов смерил девушку долгим взглядом. — Это святое право женщины.
Дибич закусил губы, оценив злую иронию Нальянова: девицам в гостиной это право было ненужным.
Неожиданно голос подал Аристарх Деветилевич.
— Господин Нальянов как-то в обществе уронили-с, что следует остерегаться женщины, когда она любит: она-де теряет себя в страсти и для неё ничего не имеет никакой ценности, — вкрадчиво заметил он. — Страсть мужчины, сказал он, может сделать из него подлеца, а
— Я это говорил, — спокойно кивнул Юлиан, не добавив ни слова.
Девицы подавленно молчали. Деветилевич же с трудом скрывал ликование. Отлично. Нальянов в своём репертуаре. Впрочем, Аристарх знал: чем больше этот наглец отталкивал и игнорировал женщин, тем одержимее те влюблялись в него. Боялся он этого и сейчас.
— А вас страсть делала подлецом? — поинтересовалась Елена Климентьева.
— Нет. Меня же постоянно упрекают в бесстрастии, мадемуазель.
— Выходит, холодный идол морали властен над страстью, Жюль? — Дибич улыбнулся.
Нальянов пожал плечами.
— Чувствительность — не преимущество, Андрей Данилович, слабость сердца — не достоинство. Плотская любовь ведь, как болезнь. Исход? Либо — выздоровление, обыденность и рутина, либо — смерть самой любви, смерть любимого, его измена и потеря. — Дибич заметил, что Нальянов назвал его по имени-отчеству, не приняв его попытки сближения.
Плечи Маши Тузиковой брезгливо передёрнулись, Ванда Галчинская казалась странно печальной, Елена смотрела на Нальянова глазами, в которых стояли слезы. Ей казалось, что в его словах — боль обманутой любви, но, вообще-то, на холёном лице Нальянова не было и тени скорби. Он казался равнодушным и чуть сонным. И эта полусонная летаргия уже не отпускала Юлиана Витольдовича. Он сел рядом с Дибичем и молча слушал чужие разговоры, но сам в беседы не вступал. Если к нему обращались, отделывался кивками.
Глава 10. Ночные разговоры
Найти истину при помощи логики можно лишь при условии, что она уже найдена без помощи логики.
За плотно закрытым окном шуршал дождь. В соседней зале раздались звуки музыки — заиграл приглашённый генералом оркестр. Дибич был уверен, что Нальянов не будет танцевать, но ошибся. Тот встал и любезно поклонился Ванде Галчинской, галантно протягивая руку и улыбаясь. Она подняла на него глаза, вспыхнула и явно смутилась, но Нальянов, смеясь и что-то бормоча её на ухо по-французски, уже увлёк её в соседнюю залу. Глаза его искрились томным светом, казались ласковыми и нежными.
Это приглашение подлинно удивило всех. Поражены были, и весьма неприятно, девицы. Елена Климентьева казалась просто шокированной, Анна Шевандина растерянно смотрела вслед паре, Анастасия была подавлена, Мария Тузикова — откровенно завидовала подруге, провожая её взглядом мутным и потемневшим. Деветилевич и Левашов выглядели одураченными. Леонид Осоргин, поджав губы, пригласил на танец невесту, Дибич, несколько секунд заворожённо следя за танцующими, вдруг опомнился и поспешно пригласил Климентьеву. Растерянная и явно униженная предпочтением, которое Нальянов выказал эмансипированной нигилистке, она протянула руку Дибичу, и он тут же увлёк Елену в зал.
Деветилевич и Левашов, переглянувшись, пригласили сестёр Шевандиных — Аристарх — Анастасию, Павлуша — Анну. Младший
Танцы продолжались почти до полуночи, и всё это время, беся девиц, Нальянов не отходил от Ванды Галчинской. Он то и дело увлекал её к столу, поднимал за её здоровье бокал, шептал что-то на ухо. Они то появлялись в столовой, то исчезали в танцзале, то мелькали в парке под фонарями. Девица что-то оживлённо рассказывала, Юлиан Витольдович слушал, несколько раз оттуда доносились взрывы смеха.
Елена Климентьева была оскорблена, не понимая, что может находить Нальянов в этой испорченной особе, Анна Шевандина тоже недоумевала, Анастасия высокомерно пожимала плечами и ломала веер, зато Елизавета насмешливо кривила губы, глядя на сестёр. Что до Марии Тузиковой, она, уже не танцуя, странно бледная, сидела в углу с какой-то французской книгой, которую, впрочем, читала на одной и той же странице.
Дибич мельком заметил, что Сергей Осоргин с явным неодобрением наблюдает за парочкой, но сам Андрей Данилович был слишком занят, чтобы следить за гостями. Елена, нервная и рассерженная, всё же кокетничала с ним, явно, чтобы заставить ревновать Нальянова, но тот упорно не отходил от Галчинской, рассказывал ей о французских коньяках, потом стал учить, как понять выдержку напитка и определить, не подделка ли это, спрашивал, есть у неё знакомые французы.
Андрей Данилович на вопрос Климентьевой, давно ли Юлиан Витольдович проявляет столь низкие вкусы, тихо пояснил, что Нальянов, насколько он понимает, не ищет в женщине высоких достоинств и не умеет их оценить. Елена побледнела и ничего не ответила. Дибич видел, что Климентьева не сводила весь вечер с Нальянова глаз, Аннушка Шевандина тоже пожирала его глазами, Тузикова и Галчинская были, казалось, готовы забыть свои эмансипированные взгляды, если бы это было угодно Нальянову. Таковы бабы, пронеслось у него в голове, эмансипе-то эмансипе, а всё равно — рабыни и попугаи мужчин. Даст им мужик прокламации — будут прокламации цитировать, а дал бы Писание — повторяли бы за ним Писание.
У него мелькала мысль — не рассказать ли Елене историю смерти матери Нальянова, но он совсем не был уверен, что этот рассказ произведёт нужное впечатление. Женщины не любят логики, размышлений и геометрических доказательств, они боятся мышей и призраков — но очень мало чего между этими крайностями. Елена влюблена в Нальянова, а женская любовь перевесит все грехи любимого.
Тем временем в гостиной снова появились Нальянов с Галчинской. До Дибича донеслись слова Юлиана: «Это ещё почему? Я в достаточной степени сын Божий, чтобы снизойти к дочерям человеческим, но женщина может претендовать или на право выбирать, или счастье быть избранной…» Он явно смеялся. Было заметно, что Ванда растеряна и не знает, что ответить.
Около полуночи Климентьева и Шевандины уехали: за ними прислали экипаж. Лаврентий Гейзенберг начал настаивать на отъезде «кузин», и Нальянов галантно проводил свою сильно пошатывающуюся пассию к экипажу. Сам он, несмотря на то, что пил много, казался абсолютно трезвым, при этом, как снова обратил внимание Дибич, глаза его, окружённые бурой тенью, светились, точно болотные гнилушки. Было и ещё одно очень странное обстоятельство: Нальянов, усадив Галчинскую на извозчика, сжал и неожиданно прижал к губам руку Марии Тузиковой. Та резко обернулась, но Юлиан уже исчез и темноте.