Плоды страсти
Шрифт:
– Йа рабби… (О боже…)
Затем, раскрыв свои объятия, так же тихо произнесла:
– Эджи хена, мой малыш.
Я послушно подошел к Ясмине и припал к ее груди.
– Бека, сынок, бека, поплачь, тебе полегчает.
Что я и попытался сделать в ее материнских объятиях. Но ничего у меня не вышло. Великая засуха. Я не смог выдавить из себя ни слезинки. Я просто сидел, прижавшись, словно младенец, к Ясмине, и наблюдал, как за окном начинается новый день,
Дверь распахнулась.
На пороге стоял Жереми.
– Бен… Иди сюда.
На Жереми лица не было. Он, казалось, был скован ужасом и, как заведенный, монотонно твердил:
– Идем. Быстрее!
Я находился уже в том состоянии, когда все безразлично, когда тоска так давит сердце, что ожидание самого страшного превращается в спокойное любопытство и не более. Ну что там еще? Но Жереми лишь умоляюще смотрел на меня, талдыча бесцветным голосом:
– Идем, идем…
– Мат йаллах, сынок, иди, – сказала Ясмина, – иди…
Я поднялся с колен. И пошел за Жереми.
Он спускался по лестнице с такой осторожностью, словно опасался обнаружить внизу гремучую змею.
Внизу я застал остальных соплеменников, с не менее испуганными лицами сидевших за столом, где стояли чашки с кофе, к которому никто так и не притронулся. Все взгляды были устремлены к концу стола, где – против света – стояли двое мужчин. Словно два безликих изваяния из гранита, заслонивших утренний свет. Они положили на стол пасхальное яйцо. И замерли в ожидании.
Пасхальное яйцо.
Это первое, что пришло мне в голову, когда я увидел предмет, напоминавший огромное черное яйцо, зловеще переливавшееся металлическим блеском.
Этакое мрачное футуристское яйцо, которое снесла стальная несушка-птеродактиль. Тишина, царившая в комнате, казалось, у нас на глазах вытекала из яйца. Я вздрогнул от неожиданности, когда один из этой парочки обратился ко мне:
– Господин Малоссен?
Я ответил, что, да, он не ошибся.
Его напарник указал рукой на яйцо с почтением, с которым преклоняют колена перед дароносицей:
– Прах вашей уважаемой сестры.
Не дав сидящим за столом опомниться, первый представился:
– Господа Баллар и Фромонтё, похоронное бюро Летру.
Ну как же, да, конечно… конечно… Пер-Лашез закончил свою работу и послал мяч похоронному бюро Летру… Обычный маршрут… Круг замкнулся… Естественный ход вещей… Тереза вернулась домой, вот и все… У меня по спине пробежал холодок, когда я подумал, что урна, должно быть, еще теплая. Но тотчас же ужасная мысль пронзила мой мозг: нет ничего холоднее холодного пепла. Холод, лишенный всяких оттенков… Словно память, застывшая на кончиках моих нервов… Не то что бы холод… просто абсолютное отсутствие теплоты.
– Позвольте выразить вам наши самые глубочайшие соболезнования.
– Вам и всей вашей семье.
– От нас лично и
Баллар и Фромонтё говорили одинаковыми голосами. Из моего горла вырвалось «спасибо», похожее скорее на бормотание. Представители похоронного бюро Летру, наверное, приняли это как знак к разговору, поскольку тут же оживились.
– Вас устраивает эта модель? – поинтересовался то ли Баллар, то ли Фромонтё.
– В противном случае, – подхватил разговор то ли Фромонтё, то ли Баллар, – наша фирма может предложить другие, мы располагаем очень широкой гаммой изделий…
Щелкнули замки атташе-кейса, и не успели мы опомниться, как перед яйцом Терезы появился целый веер фотографий. Перед нашими глазами проплыли урны-конкуренты. Баллар и Фромонтё играли с колодой фотографий с такой же ловкостью, с которой Тереза тасовала свои марсельские гадальные карты.
– Как видите, похоронная урна за последние годы изменила свой облик.
– Уже давно назрела необходимость придать товару более современный вид.
– И наша фирма весьма преуспела в этом.
– Покойники также имеют право на разнообразие.
– Особенно те, чей прах хранится в доме.
– Взгляните, какой выбор форм и материалов…
Они показывали товар лицом, поочередно передавая друг другу эстафету. Пинг-понг с техникой, доведенной до совершенства. В то время как то ли Баллар, то ли Фромонтё держал речь, то ли Фромонтё, то ли Баллар обходил нас, демонстрируя каждому очередную фотографию: урны в виде распустившегося цветка, толстощекого яблока, открытой книги, детские урны в форме ангельских мордашек, урна-копилка, которую можно разбить, если мы захотим рассеять пепел Терезы по ветру, – молоток входил в комплект…
– Специальная цена до начала октября!
– Стоимость без налогов – тысяча шестьсот франков, включая молоточек.
– Тысяча девятьсот тридцать шесть франков, включая все налоги…
– Или двести девяносто семь евро, восемьдесят пять…
– Из глины или фарфора…
– Выплата в течение трех месяцев, беспроцентный кредит.
– Или вот, взгляните, другая модель, инкрустированная бразильским рубином…
– Разумеется, она стоит немного дороже…
Ошарашенные, все наблюдали за маневрами этой парочки по нашей гостиной, а меня жег убийственный взгляд Жюли, в котором застыл немой крик: «Да сделай ты, ради бога, хоть что-нибудь!» Тем временем Малыш между делом стянул одну из фотографий, и я уже предчувствовал, что он вот-вот выскажет свое мнение относительно того, какой формы должно быть последнее пристанище Терезы, Жереми, разумеется, наложит на это решение свое вето, затем возникнет неизбежная свара, которая перерастет в потасовку прямо перед прахом Терезы.
Жюли была права. Надо было во что бы то ни стало это прекратить.
Я приказал молчать своей тоске, погрузился внутрь себя, изо всех сил сосредоточился и оттуда, с самого дна души, впервые за всю жизнь открыто обратился за помощью к сверхъестественным силам.
И небеса меня услыхали.
Они вняли моим мольбам.
Вняли моим мольбам, представляете!
Моим мольбам! Мольбам грешника-рецидивиста, законченного богохульника, готового без причащения отправиться в последний путь… Небеса вняли моим мольбам!