Плетущий
Шрифт:
– Ты уверен? – зачем-то переспрашивает она.
Приходит моя очередь внимательно всмотреться в Учительницу, чтобы отыскать на ее неподвижном лице признаки столь сильного интереса и, что еще более странно, причины недоверия. Уголок ее губ слегка дергается вниз, что вводит меня в еще большее замешательство. Но что могло вызвать у нее презрение или откровенное недоверие к моим словам?
– Абсолютно, – отвечаю я твердо.
– Ладно, Максим, мне нужно идти, – выдает она вдруг, вовсе сбивая меня с толку.
– Но… – начинаю я.
– Ах да, – оборачивается ко мне Учительница, достает из кармана
Машинально принимаю пакет с какой-то цветной тряпкой внутри. Хочу спросить, что это, но слова застревают в горле – холодная полиэтиленовая поверхность вызывает в сознании чужие эмоции.
– Что это? – спрашиваю я, держа пакет кончиками пальцев.
– Платок.
– Что же я могу сделать, если его хозяину остается жить не больше пары недель?
– Три месяца, – поправляет Учительница. – Его обладательница – очень сильная женщина, и ей достанет сил продержаться столь долго.
– Женщина?
– Да, ей пятьдесят. Месяц назад овдовела, – следует четкий ответ.
Я уже блокирую чужие эмоции, отгораживаясь от них непроницаемой защитной стеной, но все равно после них остается неприятное послевкусие.
– Она больна?
– Физически она здорова настолько, насколько это возможно в ее годы.
– Ее страдания невыносимы, – негромко говорю я, анализируя чужие эмоции. – Она не хочет жить. Не уверен, что у меня получится вернуть ей это желание…
– Постарайся, пожалуйста, – серьезно произносит Учительница. – Я ее давно знаю и успела ней подружиться.
– Может быть, в таком случае будет лучше, если этой проблемой займетесь вы?
– Может быть, – отвечает она, – но, во-первых, у меня сейчас совершенно нет времени. А во-вторых, ты должен понимать, что она меня хорошо знает наяву, и мое появление у нее во сне будет выглядеть немного странно. Ты же знаешь, что сны, в которых мы посещаем обычных людей, выглядят для них очень реалистичными и запоминаются надолго. Мне не очень хочется отвечать на ее вопросы, даже если они будут звучать странно и необычно для нее самой. А работать с ее памятью, чтобы она все забыла, я просто не хочу.
– Ясно, – киваю. – Хорошо, я займусь этим делом.
– Вот и хорошо, – одними губами улыбается Марина Яковлевна.
– Я хотел оговорить с вами…
– Ну все, – снова перебивает она меня, – мне нужно идти. Извини, но давай поговорим в следующий раз. До свидания.
– До свидания, – говорю я ей уже в спину, гадая недоуменно, почему Учительница не пожелала выслушать меня.
Мысленно возвращаюсь к началу нашей скомканной беседы и снова, как и минуту назад, с немалым удивлением пытаюсь понять, что значил ее вопрос о Клаусе.
Клаус. Мой одноклассник, с которым мы проучились ровно десять лет. Нас было всего шестеро учеников, и никто не любил Клауса за его надменность, эгоизм, самовлюбленность, гордость… Я могу перечислять его недостатки достаточно долго, чтобы выразить хотя бы малейшую долю той неприязни, что испытывал к нему. Почему Учительница спросила меня о нем? Признаюсь, за прошедшие годы моя антипатия к Клаусу уменьшилась, притупилась, потому что мы не общаемся. Да и какое может быть общение с человеком, который считается погибшим или по крайней
Я был последним, кто его видел. Моя рука невольно сжимается в кулак, когда перед глазами встает картина 15-летней давности: я из последних сил держу его ладонь, пытаясь удержать над пыльной пропастью. Будто вживую вижу, как его ладонь выскальзывает из моего, и я не могу подать вторую руку, потому что цепляюсь ею за щель в полу. Вижу его испуганные, круглые от страха глаза, когда он летит вниз, размахивает руками и исчезает в непроглядной пыли. За те несколько секунд он, вероятно, мог покинуть сон, а я неотрывно следил за его полетом. Высоко взлетевшие клубы пыли скрыли его от моего взгляда, и тогда я решил, что он погиб. Несколько дней спустя, когда оставшиеся пятеро учеников из нашей группы официально становились Плетущими, никто из Учителей, в том числе и Марина Яковлевна, ни словом не обмолвился о Клаусе. Это не значит, что мы не спрашивали. Спрашивали постоянно, потому что как бы мы ни недолюбливали Клауса, он был одним из нас. Учительница тогда не желала разговаривать на эту тему. Она выглядела уставшей, раздраженной, и мы больше никогда не возвращались к этой теме. То, что один из группы не смог сдать выпускной экзамен, далеко не редкость, однако смертельных исходов не было уже несколько поколений. Тогда решили засчитать нашей группе сдачу экзамена, и мы официально стали полноправными Плетущими.
И вот сейчас после этого странного вопроса Марины Яковлевны я невольно задумываюсь о том, на самом ли деле Клаус погиб или все-таки успел покинуть смертельно опасный сон. Как бы там ни было, но вопросы, связанные с делами давно минувших дней, сейчас совершенно неактуальны. Где-то глубоко внутри меня просыпается разве что вялый интерес к нелюбимому мной и всей остальной группой Клаусу. Если Марина Яковлевна интересуется, не слышал ли я о нем что-нибудь, значит, она располагает какой-то информацией о Клаусе. Теоретически я даже могу предположить, что он жив. Пусть и так. Уверен, меня его судьба касается меньше всего.
Искусственный голос в динамике беспроводной гарнитуры у меня в ухе по слогам произносит «Татьяна», когда в чехле на ремне вибрирует телефон.
– Алло, – нажимаю кнопку приема вызова.
– Алло, – слышу голос жены, – привет.
– Привет.
– Забыла написать тебе в список молоко.
– Сколько?
– Купи литр, пожалуйста.
– Конечно, – отвечаю.
– Ну все, пока, целую.
– Пока, – жму отбой и сажусь в машину.
Чувство смутной тревоги и недоговоренности уходит на второй план, уступая место заботам субботнего утра.
Как бы ни расхваливали продавцы в молочных рядах свой товар, я никогда его не куплю. Работая на предприятии, которое занимается производством продуктов питания, я твердо убежден, что продукция, требующая жестких условий хранения, не может продаваться на рынке в перемытых пластиковых бутылках. Это относится к молоку, кефиру, ряженке, сметане, творогу и другим аналогичным продуктам. Только в холодильнике, только при неизменной температуре и других необходимых условиях. То же самое касается мяса и колбасных изделий. Именно поэтому, скупив овощи и фрукты на базаре, за остальными продуктами и товарами бытовой химии я еду в «Ашан».