Плерома
Шрифт:
– А такое бывает?
– В том-то и дело, что изредка случается. Есть разные всякие способы просочиться, обойти очередь, выкупить себе местечко.
– Выкупить? Это за какую же валюту, если денег здесь нет?
– Нет-то их нет, но кое-что есть. Ценные предметы, картины, алмазы, самодельные или старинные хронометры, да и. другое, я всего и не знаю. Стяжательство ведь не преодолено.
– Подкупают, что ли, охранников?
– Конечно. Очень редко, но такое бывает. И среди тех, кто готов подкупить, есть целая очередь, как они говорят, иерархия. Те, кто ждет годами и годами, становятся вроде как жрецы, или вожди. Они обещают остальным,
Вадим кивнул, хотя понял сказанное не до конца.
– А в этом лагере нас приняли за диких диверсантов, то есть решили, что мы как раз те самые, что собираются на дурняк, минуя иерархию, пробраться за ограду. А это у добровольцев карается, хотя бы ты и пылал всей душой. При этом они только тем и заняты, что строят планы незаконного проникновения. У них есть инженеры, изобретатели. Они очень организованны, даже что-то вроде спецслужбы имеется, против тех, за когоони нас приняли. Власти запретить это не могут. Свобода передвижения и занятий. Только время под контролем.
– Какая же свобода передвижения, если есть закрытые зоны?
Десантник задумался, потом махнул рукой.
– Ты меня не путай. Я тебе рассказываю то, что знаю, а ты вот мне не рассказываешь ничего.
Вадим подозрительно поглядел на своего нежданно образовавшегося товарища.
– А что бы ты хотел узнать?
– Ты не догадываешься?
Вадим догадался, но отрицательно помотал головой.
– Нет.
– Что там у тебя произошло с Любой? Почему Лазарет так носится с этой историей?
– А ты разве ничего не слыхал? Я думаю, в городе было много разговоров на эту тему.
– Я же тебе толкую, незадолго переехал к дядьям в Семипалатинск. Обещали меня пристроить на работу.
– А почему ты уехал? Ты же жил рядом с ней. Она… заходила к тебе. Зачем уезжать?
Жора нахмурился.
– Понимаешь ли, человеку всегда хочется больше. Заходить-то она заходила, но где она потом ходила? Ревность. Так жгло! Будущего же у нас не было. Жалела она меня за ноги, но чтобы связать жизнь – нет! Ноги, ноги. А тут пьяный порыв, и обмен! Думал, вырву ее из сердца с мясом, начну новую жизнь. Где там! Спился в полтора года. Теперь-то у меня все по-другому, то есть в порядке. Сам видишь. Препятствия нет. Теперь что ей помешает со мной окончательно сойтись?! Совершу еще одну попытку. Если ты мне, конечно, не подгадишь.
Жора некоторое время скреб ногтями правую щеку.
– Чего молчишь, теперь ты говори. Что ты с ней сделал?
Вадим угрюмо покачал головой.
– Нет, не могу. И не хочу. Не обязан.
– Давай, баш на баш!
– Какой еще баш?
– Так и быть, я тебе расскажу, что и как обстоит с Иисусом, а ты мне…
– Зачем мне это!
– Я же понял, что тебе интересно.
– Совсем не интересно!
– Врешь!
– Нет.
– Пользуйся, мне однажды очень, со страшной силой, повезло, случайно, но в такую нору попал, такое открылось, и я могу такое тебе открыть, парень!
– Не нуждаюсь.
Жора напирал.
– Дурак, это же особый случай, не плащаница драная, или какой-то там кубок – в общем, поразительно! Единственный, кого имеет смысл о чем-то спрашивать. Все же остальные – просто люди, и все опарафинились. А он ведь не совсем человек, есть что-то сверх, понимаешь.
– Понимаю, но не надо.
– Ну и дурак.
Иван Антонович тщательно
– Козловск.
Тихон Савельевич не выглядел удивленным, хотя, несомненно, незапланированный визит коллеги, должен был бы его удивить. Прошли молча в ту же неизменную беседку. Самовара нет, злорадно отметил Иван Антонович. И ничьи сарафаны не мелькают меж яблонями. Значит, не зря его прежде так раздражало картинное мещанство этого дома. Не ведут здесь в отсутствие чужих глаз сочного старорусского образа жизни. Одно притворство и дохлая стилизация. Стоит явиться в неурочное время, и вот тебе пожалуйста!
Сели на лавки.
Тихон Савельевич погладил пухлыми ладонями обширные колени. Иван Антонович тихонько постучал кончиком мундштука в передние зубы.
Помолчали, не глядя друг на друга. Сколько раз, сколько сотен раз разыгрывавшаяся сцена. Только сегодня
Иван Антонович пришел за другим. Не будет сегодня молчаливого сидения друг напротив друга. Он судорожно втянул воздух из холодной трубки и начал.
– А хотите, Тихон Савельевич, я расскажу вам, над чем я теперь работаю.
Хозяин, скорей всего, ждал разговора, но все же вздрогнул. Все же за долгие-долгие годы привык к совместному молчанию.
– Я занят пастишем «Трех толстяков», если вы еще помните, что это такое, и если знаете, что такое пастиш. Сказка Олеши заканчивается победой, вернее поражением толстяков. И я подумал – было бы интересно проследить, что произошло с ними и с революционным городом после успешного бунта. Диктатором, разумеется, становится Просперо, Тибулл министр обороны, Суок отдают культуру. Толстяков, само собой, не казнят, а заточают в крепость, где держали Просперо и они там быстро теряют в весе. Углекопы на время угомонились. Доктор Арнери за заслуги перед революционным народом получает титул «Друг отечества». Но через самое короткое время выясняется, что жизнь стала не лучше, а хуже. Просперо, оказывается, лопает не за троих, а за девятерых, на том основании, что намучался в тюрьме. Тибулл набрал себе шайку из бывших оборванцев, и они терроризируют город на том основании, что натерпелись в прежней жизни. Суок из всей культуры признает одну только эксцентрику, самый пошлый цирк, и крутит бесконечные романы, на том основании, что погиб у нее на руках наследник Тутти, с которым у нее возникла на самом излете его жизни душевная близость.
И вот через какое-то время является слух, что этот самый наследник совсем не погиб, а выжил и где-то скрывается, и вот-вот придет получить то, что ему положено по рождению. Злой полковник-убийца возглавляет заговор рояллистов, цинично апеллируя к пролитой крови ребенка. Я еще не придумал, что мне сделать с бывшими толстяками, которые превратились в еле ходячие тени. По сути, ведь это царская семья. Может, дать Просперо умертвить их, как это обычно у нас делается, а то ведь можно и выше сыграть. Толстяков ведь трое, и…