Пленных не брать!

Бурцев Виктор

– Тихо, тихо. Кое-чего действительно не знаешь. Но ничего криминального тут нет. То, что я говорю во сне, ничего не доказывает.

– Да, но это значит, что у тебя есть от меня какие-то секреты. А так нечестно. – Юлькин подбородок задрожал. – Так нельзя...

– Ну, ну... – Я ласково потрепал ее по щечке. – Пойдем в номер, там разберемся.

Она шмыгнула носом, кинула скомканную салфетку в недоеденную кашу и пошла к лифту. Я немного задержался, плеснул в кружку на пару глотков кофе.

– Так

что же я говорил?

Как и следовало ожидать, по дороге Юлька несколько успокоилась и теперь выглядела просто насупленной, но истерики не было.

– Не знаю я.

– А имена? Ну, например, Ильмаринен, Укко...

– Не помню, кажется, говорил. Я не разобрала. Ты был такой холодный и мокрый. И страшный. – Она смотрела на меня как побитая собака. Исподлобья, через челку.

– А, ну, тогда всё в порядке. – Я плюхнулся на кровать и похлопал ладонью по покрывалу рядом с собой. – Садись.

Юлька что-то проворчала, но не сдвинулась с места.

– Мне кошмар снился. Ну, может быть, я просто дневников перечитал дедовых. Всё это путешествие...

– Что?

– Всё это путешествие, оно отдает какой-то мистикой. Вокруг всякие сказки, легенды. Всё на крови замешано.

– А почему ты эти дневники мне не показывал никогда? И откуда ты финский знаешь?

– А я и не знаю. Ну, подумай, откуда ж я могу его знать, тем более во сне? К тому же ты сама его не знаешь. Откуда тебе знать, что это финский? Бормотал я что-то. Ночь. Темно. Ты и напугалась. А дневник... Хочешь посмотреть?

– Хочу...

– Хорошо. – Я согласился легко. Дневники у меня были с собой. Все наиболее сложные места были удалены, а вырванные страницы хранились у меня на самом дне сумки. – Вот смотри.

Я вытянул из сумки потрепанную папку с желтой, грязной бумагой. Где-то на листах штрихами виднелись полустертые рисунки к тексту. Строчки прыгали – иногда вдоль, иногда поперек листа. Левое выравнивание сменялось на правое. Русские буквы замещались финскими, а иногда просто руническим письмом.

От некоторых рисунков кидало в дрожь.

– Безумие какое-то, – прошептала Юлька.

– Нет. – Я смотрел, как она осторожно трогает листы, как щурится, присматриваясь к изломанным линиям. – В этом есть система. Сумасшествие бессистемно. Я прочитал всё. Теперь я хочу сделать из этого историю. Неизвестную историю жизни множества людей.

– А зачем ты взял сюда меня?

Я поежился. Умение задавать правильные вопросы – не самое приятное с точки зрения общения.

– Мне нужен свидетель. А ты самый лучший свидетель из всех, кого я мог себе представить.

Юлька плюхнулась на кровать и нахохлилась. Она долго молчала, а я думал. Мне вспоминался снег. Как он наваливается на ветки елей своим белым, пушистым существом. Прижимает их к земле, и вот вокруг тебя уже не лес, а что-то странное, даже страшное. Изогнутое, перекрученное. Деревья становятся живыми, они приседают под тяжестью снега,

тянутся к человеку, к теплу. Еще чуть-чуть, и ветви схватят тебя, пронзят, высосут кровь, тепло, жизнь. Я думал, что путешествие будет труднее. Я взял с собой Юльку для того, чтобы иметь свидетеля, чтобы за мной стоял кто-то, не позволяющий малодушию взять верх. Кто-то, кто заставил бы меня одним своим существованием двигаться вперед. Она – мой обоз, мой тыл, то, дальше которого нельзя, невозможно бежать. Как бы ни было жутко. Как тогда, страшной зимой. О чем я? Это был не я. Это был мой дед...

– Я дура. Извини, – пробормотала Юлька.

– Ерунда. – Я обнял ее за плечи, она прижалась ко мне. – Всё это ерунда. Со всяким бывает. Просто ты нужна мне. Я тебе не говорил. Но ты нужна мне, я должен сделать это. Должен пройти.

– А что будет там? В этой...

– Кемиярве?

– Ага.

– Там мы найдем маленькую избушку. И посмотрим, что там...

– Страшно.

– Нет, совсем нет. На свете нет вообще ничего страшного. Совсем, совсем.

24

Огромная горелая ель, в которую, наверное, попала когда-то молния, стояла у тропы, чуть накренившись. Пройдя мимо нее, Воскобойников почувствовал запах старого мокрого кострища, неприятный, мертвый.

– Однажды в Альпах я видел, как в человека попала молния, – негромко произнес немец, тоже, видать, учуявший гарь.

– А у нас обычно в землю закапывают, если молнией ударит, – сказал Воскобойников.

– Как?! – не понял немец.

– Целиком, чтобы только голова торчала. Говорят, сырая земля электричество вытягивает...

– Берегись! Назад! – заорали сзади, и Воскобойников, услыхав громкий треск, инстинктивно отшатнулся и спрыгнул в небольшой овраг справа от тропинки. В него врезался Айнцигер, поскользнулся, покатился по склону мимо уцепившегося за кустарник комиссара.

Наверху кто-то кричал – хрипло, непрерывно. Воскобойников вскарабкался обратно и увидел, что бойцы собрались возле упавшей ели, той самой, горелой. Под ней кто-то лежал.

– Политрук... – растерянно произнес Смоленский.

Толстый обломанный сук пробил тело Вершинина насквозь, но политрук еще жил. Он перестал кричать, только цеплялся руками за черное обугленное дерево, изо рта текла густая кровь.

– Как же ты... – пробормотал Воскобойников, опускаясь на колени.

– Она сама упала, – суетливо заговорил Борисенко, словно кто-то обвинял его в нелепой гибели политрука. – Сама, товарищ полковой комиссар! Непонятно даже...

– Бесполезно что-либо делать, – сказал Айнцигер, выбравшийся из оврага. – Тяжелые внутренние повреждения.

– Вершинин! Вершинин, слышишь меня?

– Тов... товарищ полк... – пробулькал политрук сквозь кровавые сгустки и бессильно замолчал.

– Ему нужно помочь, – сказал эсэсовец. – Дайте ему пистолет.