Пленник
Шрифт:
Лейтенанту казалось, будто его голова распухает, болит все сильнее, становится все более похожей на сосуд, полный множества отголосков. Его глаза перебегали от запястья к запястью, от часов к часам. Двенадцать пятьдесят.
Маленький пленник продолжал едва заметно улыбаться и наблюдать за этими тремя большими людьми.
— Мы теряем время, — прорычал сержант, крепко прикусив кончик сигары.
Лейтенант повернулся к переводчику:
— Хорошо, начнем допрос.
Он говорил и в то же время видел себя со стороны, словно какого-то чужого
— Мой план таков: я буду задавать ему вопросы, в том числе несколько ничего не значащих, и неожиданно брошу главный вопрос: «Где бомба?»
— Пустая трата времени! — грубо перебил сержант.
Лейтенант посмотрел на него в упор, ему хотелось ударить наглеца по физиономии.
— Нет ли у вас случайно, — спросил он, — волшебного заклинания, которым можно вырвать у этого мальчишки необходимые нам сведения?
Детина прищурился, и его рот скривился в жестокой усмешке.
— Эх, лейтенант! Конечно, есть! И это заклинание, насколько я помню, еще ни разу меня не подвело. — Он наклонился к лейтенанту. — После того как ваша «психология» провалится, я применю свой метод. Он прост. И стар, как мир.
Лейтенант посмотрел на переводчика. Он мог бы поклясться, что пот, сбегавший по этому бледному лицу, был ледяным. Перед ним был солдат, выполнявший свой долг, но старавшийся при этом не запятнать свою душу. Еще один нейтралист.
Сержант ткнул пальцем в пленника.
— Не обманывайтесь его невинным видом. Я хорошо знаю этих бандитов.
Он с ненавистью посмотрел на пленника, который продолжал невозмутимо улыбаться, совсем как каменный сановник на площади у музея. Лейтенант задержал взгляд на бицепсе сержанта, украшенном татуировкой, изображавшей голую женщину с широкими бедрами и пышной грудью.
Пленник положил ладони на край стола. Руки были маленькие, ногти — с черной каемкой.
Лейтенант старался вызвать в себе ненависть к пленнику и этим облегчить допрос. Он твердил себе: вот эти с виду невинные руки подложили в кафе «Каравелла» бомбу, убившую Ку. Он убийца женщины, которую я любил. Но этого не может быть! Ведь сам пленник в известной мере — тоже Ку. С другой стороны, разве не имел он права взорвать, растерзать людей, которые продавали и покупали тело его сестры, даже если возмездие не щадило и самой жертвы?
Несколько минут лейтенант и переводчик уговаривались о вопросах, которые надо задать пленнику. Бледный человек делал заметки в блокноте.
Все трое следили за маленьким партизаном, который не сводил глаз с лейтенанта, вопросительно подняв одну бровь. Переводчик включил магнитофон, зажегся зеленый глазок. Он нажал на клавишу, и кассеты стали вращаться. Пленник смотрел на аппарат, который его интересовал и как будто забавлял. Допрос начался.
Допрос длился несколько минут под аккомпанемент нетерпеливых вздохов сержанта, который, раздевшись до пояса, то и дело вытирая рубашкой потную грудь, расхаживал по камере из угла в угол, как зверь
— Подтверждает ли пленный, что он подложил бомбу, которая разрушила кафе «Каравелла»?
— Да.
— Помогал ли он подложить вторую бомбу в другой части города?
— Помогал.
— Зачем?
— Получил приказания.
— От кого?
— От руководителя.
— Кто руководитель?
— Не могу сказать.
— Почему?
— Приказ.
— Где вторая бомба?
Улыбка. Молчание. Пленник нерешительно протягивает руку и гладит микрофон кончиками пальцев.
— Как тебя зовут?
— У меня нет имени.
Услышав перевод этой последней фразы, сержант снова рявкнул: «Мы даром теряем время!» Лейтенант смотрел на пленника как завороженный. Фанатизм этого мальчика, думал он, лишил его даже имени.
— Где ты живешь?
— Там…
— В горах?
— Нет.
— На рисовых полях?
— Нет.
— Где же тогда?
— Где надо.
— Где вторая бомба?
Улыбка и молчание.
— Ты провел последнюю ночь на каком-нибудь сампане?
— Да.
— Где?
— В одном месте на реке.
— Той, которая протекает через город?
— Да.
— Где вторая бомба?
— Не могу сказать.
— Кем был твой убитый товарищ?
— Моим братом.
— Как его звали?
— Не могу сказать.
— Почему?
— Приказ.
— В котором часу взорвется вторая бомба?
— Не знаю.
— Твой брат заявил, что вторая бомба взорвется в четыре утра. Это правда?
— Если он так сказал — значит, правда.
— Ты знаешь, что этот взрыв может вызвать смерть десятков невинных людей?
— Знаю.
— И это тебе безразлично?
— Больше половины моих родственников погибло, они сгорели заживо в деревне, которую разбомбили самолеты белых людей.
— Ты точно помнишь место, где помогал брату прятать вторую бомбу?
— Да.
— Где?
— Не могу сказать.
— Ты знаешь, что мы можем передать тебя властям Юга и ты наверняка будешь расстрелян?
— Знаю.
— Ты не боишься умереть?
— Я знал, что умру, когда пошел выполнять задание.
— Где вторая бомба?
— Никогда не скажу.
— А если тебе обещают свободу в обмен на признание?
— Даже и тогда.
Сержант бросился к магнитофону, выключил его и, нагло взглянув на лейтенанта, воскликнул:
— Этот хлюпик никакой не сверхчеловек. Может, в лучшем случае сверхкрыса! Но я сумею вырвать у него признание за пять минут, не больше!
Лицо пленника поплыло перед глазами лейтенанта. Казалось, оно реяло в дымном воздухе, нереальное, призрачное… Ку, сидящая на постели. Обнаженная, бронзовая статуэтка. Они пришли сюда надругаться над пленником, как зверь-наемник надругался над двенадцатилетней Ку. И он будет покорно присутствовать при этом (или убежит — как убежал, когда трое белых напали на его отца?). Он смотрел на сонную артерию юноши, которая продолжала резко пульсировать.