Пленница тьмы

Небо полыхало кровавым заревом, а вопли людей разносились далеко за пределы города. Кто-то спасал свою жизнь, кто-то — имущество, я же бежала по задымленным кварталам, примкнув к неуправляемой толпе. Паника жителей передавалась мне, и вскоре я перестала узнавать улицы и направление, по которому мы устремились. Наверное, к выезду из города.

Крики теперь воспринимались несмолкающим фоном. Я и сама кричала, прижимая к лицу мокрую майку, и оглушая саму себя.

Усиливающийся страх хлестко

отрезвил меня, заставляя притихнуть и прислушаться к происходящему вокруг. Топот ног, треск рухнувшей крыши дома, вихрем взмывающие над городом языки пламени и черный, тягучий дым, неумолимо приближающийся к нам.

Пламя гнало нас к центру города. Разрастаясь по переулкам, оно, словно ожившее существо, безжалостно заглатывало дома и магазины, торговые центры и гостиницы.

Покрытые ожогами люди столпились вокруг фонтана на центральной площади, окруженные со всех сторон огнем. Людской вой стих, когда к нам, сбившимся в кучу, из пламени вышла высокая фигура. Мужчина, да, кажется, то был мужчина. Его тело горело, но походка была уверенной, словно он не испытывал боли.

То, что произошло дальше, я бы сочла плодом больного воображения. Но не сейчас, когда все чувства были обострены до предела от леденящего страха.

За спиной существа появились черные крылья, размахом в пару-тройку метров. В тот же миг асфальт под ногами задрожал, разошелся трещинами и стал оседать, погребая под собой человеческие тела. Пламя, словно по команде, накрыло провалившихся под землю людей. Те, кто не сгорел заживо, задохнулись в удушливой могиле.

После падения под землю, я очнулась в душном месте, кишащем обнаженными человеческими телами. Они корчились, руками раздирая потрескавшуюся кожу, опаленную пожаром и выли от боли. Мне тоже досталось: пострадал правый бок — от пупка до ребер, кожа покраснела и пульсировала болью. Изменения, которые произошли во мне, пугали. Голое тело отказывалось сделать вдох, словно разучилось. Во рту стояла неприятная сухость и шершавый язык грубо терся об небо, а пышная копна волос и вовсе исчезла.

Толкаясь, люди пытались взобраться на что-нибудь, чтобы выбраться из этого места.

Все здесь казалось странным, словно мы провалились в тоннель метро, или чью-то искусно вырытую нору. Пыхтя, я прорвалась к стене, отталкивая кричащих людей, которые цеплялись за меня и тащили вглубь клубка сплетенных тел. Горячая стена обожгла руку, пальцы провалились под толстый слой черной копоти. Из глубины тоннеля раздался гортанный рев, стены задрожали.

Люди падали и поднимались, испуганно озираясь по сторонам, а я карабкалась на стену, пальцами цепляясь за крохотные, еле заметные, выступы. Только бы успеть выбраться отсюда!

Сначала показался дым, клубящийся, сизый, а следом в тоннель рванулось пламя, сметая оцепеневший тела людей, оказавшихся на его пути. Меня снесло мощным ударом, швырнуло вниз, в

корчащуюся массу. Боль ворвалась в тело оглушительной вспышкой, прокатилась по конечностям и внутренностям. Она была всюду — голодная и ненасытная, и терзала меня бесконтрольно и остервенело. Я крутилась волчком, выгибаясь в судорогах, и исступленно орала до хрипоты и слепых пятен перед глазами.

Мне казалось, что время остановилось и мучительная пытка никогда не закончится. И когда огонь стих, рассыпался по полу яркими искрами, я обессиленно заскулила. Кончилось? Неужели все самое страшное позади?

Пламя исчезло, но боль никуда не делась. Она сконцентрировалась во мне, заставляя сжаться в плотной комок, обхватить слипшимися пальцами колени. Тело горело огнем, и малейшее движение приносило невыносимые страдания.

Ступая по телам людей, в тоннеле появилось существо, одним видом ввергая в панический ужас. Словно вилами, он протыкал вопющих людей длинными уродливыми конечностями, которые оканчивались тремя когтями, и отбрасывал их в сторону, вытаскивая лежащих внизу. Как в сортировочном цеху, он откапывал менее пострадавших людей и укладывал их поверх копошащейся массы тел.

На голове его свисали несколько спутанных прядей волос, почерневших от пыли и дыма, и три пары круглых глаз, черных, как сажа, поблескивали в тусклом свете. На спине был горб, возвышающийся над головой, а по бокам тощего туловища торчали острые изогнутые ребра. Серая, местами разложившаяся кожа обтягивала тазовые кости и четыре длинные ноги, с оголенными коленными чашечками.

Его клокочущий голос раздался совсем рядом, а когда он заговорил, внутри него что-то булькнуло и из разорванной гортани брызнула черная жидкость.

— Визжите громче, убогие душонки! Кричите, вопите, войте, это ублажает слух Господина. А когда Господин доволен, он хвалит Урфика. У-у-урфик любит, когда его хвалят. У-у-урфик любит, когда его хвалят. У-у-урфик любит…

Кто такой Урфик, я не поняла, да и не до этого мне было. Тело скручивало так, что и Урфик, и Господин, которых упоминал сортировщик, казалось, существовали в другой реальности. На языке крутились проклятья, и если бы он не опух до такой степени, что не помещался во рту, я бы крикнула пару ругательств, ублажила бы слух Господина.

Я зашипела от боли, когда сортировщик задел ногой мою лодыжку и взвыла, когда он взялся вытаскивать из-под меня чье-то трепыхавшееся тело. Посматривая на зависшие надо мной когти-вилы, я молилась, чтобы они не вонзились мне в грудь.

“У-у-урфик любит, когда его хвалят” — нараспев растягивая слова, не переставал бормотать урод.

“У-у-урфик, Урфик, Урфик” — отдавалось набатом в моей голове и я закричала, отбиваясь от нависшего надо мной сортировщика:

— Кто такой этот Урфик? Кто?! — он замер, до этого привычно оценивая мои повреждения, словно раздумывая, оставить на поверхности или закопать поглубже под массой тел.