Пленница любви

Картленд Барбара

Говоря это, она чувствовала смущение. Ведь из разговора с ней Хаксли, конечно, понял, что она незнакома с графом, и ему было совершенно ясно, для кого ответ предназначен на самом деле. Хаксли состоял на службе в домах знати всю жизнь и прекрасно знал, что каким бы странным ни казалось поведение хозяев, слугам не положено его оспаривать. Поэтому он просто ответил:

— Хорошо, мисс. Думаю, не придется долго ждать, через часок он вернется.

— Пожалуй, будет проще всего, если я зайду в конюшню примерно через час, — сказала Сорильда.

— Да,

пожалуй, мисс, — откликнулся Хаксли, понимая, что для нее это прекрасный предлог оказаться возле лошадей. Он передал груму свои наставления. Джим вывел коня во двор и вскочил в седло.

— Да не задерживайся! — велел Хаксли. — Я знаю точно, за сколько можно доехать до Уинсфорд-парка! Грум улыбнулся в ответ, слегка приподнял шапку, приветствуя Сорильду, проехал через арку, служившую входом в конюшенный двор, и поскакал по подъездной аллее. — Дайте мне взглянуть на Зимородка, пока я здесь, — попросила Сорильда.

Хаксли охотно провел ее в стойло. Сорильда проверила забинтованную ногу и заговорила с конем. Услышав звук ее голоса, он легонько ткнулся носом в ее плечо.

— Завтра утром в шесть, — сказала она Хаксли и почувствовала, что тот все понял.

Еще не было шести, когда Сорильда верхом на Зимородке выехала из конюшни через другой выход на тот случай, чтобы никто из замка не увидел ее верхом, если и выглянет в окно.

Хаксли уже оседлал для нее коня, хотя она пришла раньше, ибо проснулась с чувством радостного возбуждения оттого, что ей предстоит прогулка верхом.

Она быстро надела амазонку, но не стала брать шляпу, зная, что в это время ее никто не увидит.

Вместо этого она причесалась, как прежде, оставив локоны с двух сторон, хотя знала, что от помады, которую втирала ей в волосы Харриет, они стали меньше виться и выглядели не так привлекательно, как раньше.

Но ведь, кроме Хаксли и Зимородка, ее никто не увидит, а они любили ее — Сорильда знала это — не за внешний вид, а за то, что она глубоко и искренне к ним привязана.

Она знала, что на Зимородке нужно ехать очень осторожно, следить за тем, чтобы он ехал легкой рысцой и не пускался в галоп.

В столь раннее утро в низинах парка и под деревьями стелился туман. Цвели бледно-желтые нарциссы; на деревьях набухли и зазеленели почки. Сорильда любила весну. Ей всегда казалось, что весной вновь оживает надежда и вера в существование вечной жизни.

Тем, кто хотел услышать, весна говорила: ничто не исчезает бесследно; то, что умирает, всегда возрождается вновь.

«Быть может, и для меня наступит весна», — подумалось ей. Она вспомнила прошлый год. Пусть часто ей бывало одиноко без отца и матери, но она чувствовала, что взрослеет, что впереди ее ждут новые пути, новые горизонты.

Ее ожидания оказались совершенно неоправданными, и теперь у нее было такое ощущение, что она движется не вперед, а назад.

На прошлой неделе Сорильду постиг новый удар, который она предчувствовала, — герцогиня объявила ей, что

продолжать заниматься с учителями — пустая трата денег.

— Ты уже выросла и больше не нуждаешься в образовании, — сказала она. — Да и что в нем толку?

— Мне столько еще хочется узнать, — ответила Сорильда. — Пожалуйста, позвольте мне продолжать заниматься хотя бы музыкой.

— И кто же, по-твоему, захочет тебя слушать? — резко спросила Айрис. — Да и твоему дяде это не по средствам.

Это была ложь, но Сорильда знала, что каждый дядин пенни Айрис желает тратить на себя и только на себя.

Сорильда никогда и вообразить себе не могла, что за столь короткий срок женщина может приобрести такое огромное количество платьев и драгоценностей.

Частично это были фамильные драгоценности герцогов Нан-Итонских, но у нее появились и новые — их она уговорила купить герцога, ибо пока он ни в чем не мог ей отказать.

Сорильде казалось невероятным, что, имея гардероб и драгоценности, стоившие; должно быть, целое состояние, Айрис намеренно лишала племянницу своего мужа не только возможности иметь красивые платья, но и возможности развивать свой ум.

— Пожалуйста… прошу вас, — упрашивала девушка, — позвольте мне продолжать заниматься музыкой хотя бы до конца лета.

— Нет! — герцогиня жестко сжала губы. Глаза ее сузились. — Учись делать то, что тебе велено, — бросила она Сорильде, — и будь благодарна за то, что имеешь крышу над головой. По-моему, у тебя масса родственников, которые охотно взяли бы тебя к себе.

— Поговорите об этом с дядей, — ответила Сорильда.

Она знала, что герцог, который терпеть не мог своих родственников, не согласится на предложение Айрис отослать ее. При этом Сорильда подумала, что уж лучше бы ей уехать к пожилой кузине, которой она не нужна.

Ничто не могло быть хуже, чем оставаться здесь и ежедневно подвергаться мелочным придиркам новой тетушки.

Но тут же она сказала себе, что этот путь к спасению для нее отрезан.

Герцог, питающий отвращение к своим родственникам, не пожелает обращаться к ним ради нее, да и гордость его была бы задета, если бы он сказал им, что Сорильда больше не может оставаться в его замке. Прогулки верхом оставались ее единственной отрадой, единственным временем, когда она могла остаться одна, не ожидая властных повелений тетушки сделать что-нибудь совершенно ненужное.

Отъезжая от замка, она вспомнила слова Хаксли, что если ей захочется увидеть графа, то она найдет его на Большом Галопе возле Сгоревшего Дуба.

Название это относилось к дереву, в которое много лет назад ударила молния. Обугленный ствол его стоял по-прежнему и стал своеобразным ориентиром, так что многие объяснения, как проехать по земельным угодьям герцогского поместья, начинались со слов: «повернешь направо», или «повернешь налево», или «поедешь на север» от Сгоревшего Дуба.

Через полчаса она подъехала к изгороди, разделявшей владения герцога и графа Уинсфорда.