Плексус
Шрифт:
Видел бы меня сейчас Спивак! Вот бы он спросил, что это я туг болтаюсь!
Я слонялся по городу, наслаждаясь новообретенной свободой. Оставаясь в стороне и с извращенным удовольствием следя, как рабы наматывают положенные им круги. Впереди у меня вся жизнь. Через несколько месяцев мне стукнет тридцать три года, я сам себе господин. Я зарекся работать на чужого дядю, плясать под чужую дудку. Это не для меня. Увольте. У меня есть талант, и его надо пестовать. Либо я стану писателем, либо сдохну от голода.
По дороге я зашел в музыкальный магазин и купил набор пластинок - квартет Бетховена, если мне не изменяет память. В Бруклине прихватил
На дворе стоял восхитительный сентябрь. Разноцветные листья, кружась, падали на землю, в воздухе плыл дымный аромат. Было тепло и прохладно одновременно. Можно было даже пойти на берег и искупаться. Хотелось столько всего сделать одновременно, что я готов был разорваться на тысячу маленьких Миллеров. Первым делом надо вновь начать играть. Значит, нужно пианино. А как насчет занятий живописью? В чехарде мыслей вдруг выкристаллизовался любимейший образ. Велосипед! Внезапно мне отчаянно захотелось услышать шипение бешено крутящихся шин. Года два назад я продал свой кузену, который жил по соседству. Может, удастся выкупить? Это был не простой велосипед, мне подарил его один немец в конце шестидневной гонки. Скоростная модель, изготовленная в Хемнице, в Богемии. Боже, сколько времени пролетело с тех пор, как я последний раз колесил по Кони-Айленду. Осенние дни! Они словно специально созданы для таких поездок. Только бы мой бестолковый родственничек не сменил мое фирменное бруксовское седло: оно было отлично подогнано. (А цепи на педалях! Только бы он их не выбросил.)
Ставишь ногу на педаль и… Меня захлестнула волна сладостных воспоминаний. Идешь по хрустящему гравию, над головой от Проспект-парка до самого Кони-Айленда тянется бесконечная арка деревьев, ты и велосипед - неразрывное целое, в ушах свистит ветер, в голове пленительная пустота, рассекаешь пространство, повинуясь внутреннему ритму. Картинки по сторонам сменяют друг друга, как листки календаря. Ни мыслей, ни переживаний! Только непрерывное движение, только ты и твой железный конь… Решено! Буду кататься каждое утро, это поможет встряхнуться. С ветерком до Кони-Айленда и обратно, затем душ, вкусный завтрак и за стол - за работу. Да нет, не за работу, за игру! Впереди ведь целая жизнь, только пиши себе и пиши. Прекрасно! Казалось, нужно только выдернуть пробку и все само собой выплеснется на бумагу. Уж если я мог строчить письма по двадцать - тридцать страниц без передышки, почему бы и книги не писать с той же легкостью. Все считали меня писателем: от меня требовалось только подтвердить это.
У самого входа краем глаза я заметил мелькнувшее внутри кимоно Моны. Окно с каменным карнизом было распахнуто настежь. Я вскочил на подоконник и оказался дома.
– Получилось!
– воскликнул я, вручая Моне цветы, вино, пластинки.
– Да здравствует новая жизнь! Не знаю, на что мы будем жить, но жить мы будем, даю слово! Как там моя пишущая машинка? А что на обед? Может, Ульриха позвать? Сегодня во мне столько сил, что мне нипочем огонь, вода и медные трубы. Вот сяду и буду на тебя смотреть. Не обращай на меня внимания. Хочу просто посидеть и почувствовать, как это - ничего не делать.
Я
– Признайся, ты ведь не верила, что я смогу? И не смог бы, если б не ты. Знаешь, это ведь совсем не трудно - каждый день ходить на работу. Сложнее - оставаться свободным. Теперь я все могу, я ничем не связан, цепи сброшены. Теперь я хочу творить. Целых пять лет я жил как замороженный.
Мона негромко рассмеялась.
– Творить?
– откликнулась она.
– Вэл, ты неисправим! Неуемный ты мой! Нет, дружок, забудь пока о своем творчестве, сначала тебе надо хорошенько отдохнуть. И, пожалуйста, не волнуйся о деньгах. Предоставь это мне. Если уж я могу прокормить своих дармоедов, то нас с тобой и подавно. По крайней мере до поры до времени. Кстати, в «Паласе» сейчас прекрасная программа, - добавила она.
– Выступает
Рой Барнс. Ты его вроде любишь? И еще тот комик,
который всегда выступает в бурлеске, - не могу вспомнить его имя. Ну как, идет?
Я сидел совершенно обалдевший, даже шляпу забыл снять. Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я чувствовал себя как царь Соломон. Даже лучше, ведь у меня не было никаких обязанностей. Двинуть в театр? Отлично! Что может быть лучше дневного спектакля? Попозже звякну Ульриху, чтобы приходил к нам обедать. С кем, как не с лучшим другом, отметить такое знаменательное событие? (Конечно, я предвидел его реакцию: «А может, было бы лучше?… Ох, что это я?… Тебе, конечно, виднее…» И так до бесконечности.) От Ульриха я готов выслушивать и больше. Его мнительность, нерешительность - все это нормально. Я был убежден, что перед уходом он скажет: «Сдаюсь». Конечно, это не значит, что он на самом деле признает себя побежденным, но он всегда подыгрывает мне, чтобы сделать приятное. Тем самым показывая, что уж коли он, Ульрих, величайший зануда на свете, порой испытывает такие соблазны, то его другу Генри Вэлу Миллеру сам Бог велел поддаться им.
– Как ты думаешь, сможем мы выкупить мой велосипед?
– вдруг выпалил я.
– Само собой, сможем, - не колеблясь, ответила Мона.
– Тебе смешно? Знаешь, мне безумно хочется начать кататься. Последний раз я ездил на велосипеде еще до нашего знакомства.
И в этом Мона не видела ничего противоестественного.
– Ты еще совсем мальчишка, - рассмеялась она.
– Точно! Но лучше мальчишка, чем зомби, а?
Через несколько секунд я опять заговорил:
– Знаешь что? Тут у меня утром возникла еще одна мысль…
– О Какая же?
– Пианино. Хочу снова играть.
– Здорово! Возьмем напрокат, недорого и в хорошем состоянии. Хочешь опять брать уроки?
– Да нет же. Хочу играть для себя, только и всего.
– Заодно, может, и меня научишь?
– Запросто! Если ты и в самом деле захочешь учиться.
– Это никогда не помешает, особенно в театре.
– Нет ничего проще. Осталось только достать инструмент.
Я встал, разминая затекшие конечности, и вдруг страшно развеселился.
– А ты, чего ты хочешь от этой новой жизни?
– Ты знаешь, чего я хочу, - ответила она.
– Нет, не знаю. Итак?
Она подошла и обвила меня руками за шею.
– Я хочу, чтобы ты стал тем, кем хочешь стать, - писателем. Великим писателем.
– И это все, чего бы ты хотела?
– Да, Вэл, это все, поверь мне.
– А как же театр? Неужто ты не хочешь когда-нибудь стать великой актрисой?