Плавни
Шрифт:
Дома Андрей бережно высадил Наталку из тачанки, помог ей дойти до ее комнаты и, несмотря на ее протесты, заставил прилечь на кровать, укрыв ее своей буркой. Сам же прошел в зал. На столе лежала книга, которую он читал в ночь смерти ее хозяйки, а возле книги стоял кувшин с завядшими цветами.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
1
После отъезда Сухенко в командовании отрядом полковника Дрофы произошли большие перемены. Есаул Гай был назначен командиром первой, офицерской, сотни, а подхорунжий Шпак — второй, добровольческой. Тимка был произведен в вахмистры.
Вскоре после этих перемен добровольческая сотня выступила на выполнение задания полковника Дрофы. Приказано было остановить в степи товарный поезд, не допустив его до Староминской, и сделать, по выражению Дрофы, «сортировку» пассажиров.
В те годы товарные поезда были переполнены людьми, ехавшими на Кубань покупать продукты, а чаще всего — менять их на вещи. Среди этих вещей немало было военного обмундирования и солдатских сапог. В них–то особенно нуждался отряд Дрофы.
Кроме того, в таких поездах можно было встретить служащих, следовавших по командировкам, а среди них уже наверно найдется несколько «эркапистов», как называли бандиты коммунистов.
Среди пассажиров немало бывало и переселенцев из центральных губерний, ехавших со всем своим скарбом, среди которого бандиты рассчитывали найти кое–что по своему вкусу. Но главной приманкой были спекулянты — «мешочники», у которых попадались деньги и ценные вещи, а частенько и золото. Наконец, в товарных вагонах можно было иногда найти ценные грузы.
В помощь второй сотне Дрофа выделил один из офицерских взводов под командой пожилого, желчного войскового старшины.
Неяркий октябрьский день. Еще вьются над степью черные тучи скворцов. Еще кричат по утренним и вечерним зорям в траве перепела. Но уже не мчатся в стремительном полете стрижи и ласточки — они первыми улетели на юг. Низко парят коричневые коршуны в поисках задремавшего под кустиком зайца или пасущегося перепелиного выводка. На вершине кургана лежит Тимка, рядом с подхорунжим Шпаком. Конная сотня и обоз прячутся в кукурузном поле и небольшой балке, недалеко от железнодорожной насыпи. Офицерский взвод скрылся за деревьями сада при путевой будке.
Четвертый час отряд тщетно ждет «товарняка». Пути давно уже разобраны и забаррикадированы рельсами и шпалами. Путевой сторож и его семья связаны и лежат в будке. А поезда все нет и нет…
Шпак нервничает, но не хочет показать этого командиру офицерского взвода, спокойно завтракающему у подножия кургана. Тимка неспокоен. Он понимает, что затея с ограблением поезда сильно не нравится старому подхорунжему. Шпак, будь его воля, давно увел бы свою сотню назад, но подхорунжий, хотя и командует сотней, — все же подхорунжим, а командир офицерского взвода — войсковой старшина. Тимка смотрит вдаль, на уходящие к горизонту рельсы, и желает лишь одного — чтобы поезд никогда не появлялся.
— Дядя Михайло!..
— Чего тебе, суслик? — ворчливо бросает Шпак.
— Поезда ведь может и не быть?
— Ну, может, — соглашается Шпак.
— Наверно, он уже прошел, — делает предположение Тимка.
— Может, и прошел, — опять соглашается Шпак и наводит свой бинокль туда, куда смотрит Тимка. — Вот он! — Но Тимка уже и сам видит на горизонте маленький пушистый
— Пойдем, Тимка, пора! Поезд остановился у баррикады.
Пассажиры были всюду — на крышах вагонов, на буферах, площадках, в вагонах. Тимке бросилось в глаза, что среди этого люда больше всего было бородатых мужиков в сермяжных свитках. «Тамбовские казаки!» — презрительно подумал он.
Окружив поезд, начали «сортировку»: пассажиров с вещами отделили от пассажиров без вещей. Мешочников согнали отдельно, отпускных красноармейцев и служащих выделили в особую группу.
Затем начался осмотр багажа и обыск. Отбирали все, что казалось мало–мальски ценным, и сваливали в общую кучу, а затем грузили на подводы. Пассажиры были настолько перепуганы, что безропотно расставались со своими вещами, на которые они надеялись выменять муку и сало.
Среди этих оробевших людей Тимке запомнились двое: старик в очках, с седой бородкой, похожий на профессора, и его спутница, молодая красивая женщина, видимо, дочь. Один из казаков с разочарованным видом выбросил на землю вещи, бывшие в чемодане старика: пустой мешок, мужской костюм и три дамских платья.
Пока Тимка занимался сортировкой вещей и укладкой их на подводы, офицерский взвод, отведя к паровозу группу пассажиров, расстрелял их из пулемета. Тимка, побледнев от негодования, соскочил с груженой подводы и прыгнул в седло, но взводный урядник Галушко преградил ему дорогу.
— Куда ты, вахмистр?! Богом прошу! Мертвых ведь не воскресишь.
Тимка опустил голову и молча слез с коня.
Обоз тронулся вперед, следом за разъездом из взвода второй сотни. За обозом и по бокам его шла сотня, а позади офицерский взвод гнал толпу пассажиров.
— Зачем они их взяли? — спросил угрюмо Тимка Шпака.
— Черт их знает зачем, — так же угрюмо ответил подхорунжий и отвернулся от Тимки.
— Прикажите отпустить! Зачем они нам? Хватит, что обобрали, — не отставал Тимка.
Шпак промолчал. Да и что он мог сказать своему вахмистру, если у него самого ныло сердце при виде этой толпы обездоленных и голодных людей. Но отпустить их Шпак не решался. Ведь не он их забрал, а войсковой старшина. Все же в конце концов Шпак не выдержал. Подъехав к командиру офицерского взвода, он тихо, но решительно проговорил:
— Господин войсковой старшина, в наше задание не входило уводить за собой эту толпу. Потрудитесь их отпустить.
Офицер оглянулся назад. Поезд оставался уже далеко позади.
— Да, вы правы, сотник, тащить их с собой не стоит… — Он махнул плетью и остановил коня.
— Господа! Отпустите арестованных. — И, обращаясь к толпе, крикнул: — Идите назад, да не оглядывайтесь. Отпускаю вас на свободу.
Снятые с поезда некоторое время стояли неподвижно, словно не веря. Потом толпа колыхнулась, и люди, рассыпавшись на кучки, пошли назад, — сперва медленно, потом все быстрее и наконец все уже бежали.
Тогда войсковой старшина пропел команду, и его взвод лавой бросился в атаку на бегущих. Тимка сперва не понял всей чудовищной, бессмысленной жестокости совершающегося. Потом первой его мыслью было остановить, во что бы то ни стало остановить атакующий взвод. Услышав почти тотчас же отрывистую, взволнованную команду Шпака, он выхватил клинок.
Вторая сотня рванулась следом за офицерским взводом, но было уже поздно: когда Шпаку удалось остановить это побоище, не менее половины пассажиров было вырублено.