Плато
Шрифт:
– Отечественные старики тебе милее, - полуутвердительно сказал Гость.
– С чего ты взял? Я старости боюсь точно так же, как десять лет назад, а может, и больше. Ни в отечественного старичка, ни в федеративного превращаться не желаю. Твоей Елизавете в этом смысле повезло.
Он в первый раз за все прошедшие месяцы назвал это имя.
– В каком смысле?
– вздрогнул Гость.
Они неслись по извилистой дороге, проходящей берегом озера. Справа мелькали то хутора, совсем как в Новой Галлии, то деревушки с вывесками, нарисованными масляной краской. У белых, обшитых гонтом домов, как и предсказывал Хозяин, молчаливо пили сладкую газированную воду пожилые хозяйки, провожая автомобиль
Хозяин медленно повернулся к пассажиру и снизил скорость.
– Пристегни ремень, - сказал он, - тут полиция ничуть не добрее, чем в Аркадии.
– Ты не ответил.
– Что я должен тебе ответить?
– Почему Елизавете повезло.
– Будто ты не понимаешь.
– Не понимаю.
– Что ты притворяешься, - сказал Хозяин мрачно, - до Столицы такие вести доносятся быстро. Вся Америка об этом писала. Или ты радио не слышал?
– Не слышал я радио, и вестей никаких не слышал, не пугай ты меня, ради Христа! Что с Елизаветой? Она что, больна?
Хозяин, видимо побледнев, резко нажал на тормоз. Оба они едва не стукнулись головами о лобовое стекло. Машина отрулила на обочину, под знак "Площадка отдыха", к зеленому столу, двум скамейкам и жестяной кабинке портативного туалета. Гость, так хорошо державшийся все полгода, дрожал мелкой дрожью. Хозяин расстегнул ему привязной ремень и взял за руку.
– Нет твоей Елизаветы, - сказал он почти шепотом.
– Мы с Сюзанной думали, что ты сам знаешь, не говорили, чтобы тебе душу не бередить. Уже два года, как нет. Ну, - он тронул друга за плечо, - прости меня. Я действительно не знал.
– Она уехала?
– Она умерла, Гость. Погибла. Она жила в Северопольске, сбывала туристам тряпичных кукол, держала маленький детский сад, а летом преподавала в славянской школе при военном колледже. Муж работал там же водопроводчиком. У меня есть пачка газетных вырезок, я дам тебе прочесть. Когда осенью позапрошлого года сбили тот самолет на Дальнем Востоке, ты не можешь себе представить, что творилось в Федерации по милости нашей (?) державы. В воскресенье вечером они с Юсуфом сидели в баре и говорили по-славянски. Ее застрелил пьяный курсант. Она умерла мгновенно. Курсант получил пожизненное заключение. Президент прислал скорбное письмо мужу и дочери. Колледж оплатил похороны и принес Славянской школе официальные извинения. Под соболезнованием Юсуфу подписался весь Северопольск. Ее любили там, Елизавету.
Гость молчал, покусывая невесть откуда взявшуюся толстую соломинку. Боком выбравшись из автомобиля, он спустился сквозь ежевичные заросли в овраг и неторопливо улегся лицом вниз на сырую, покрытую истлевшей прошлогодней листвой землю. Хозяин не стал его поднимать. Когда он так же неторопливо встал, вокруг было уже черно. Огромные звезды толпились над пустынной дорогой, и в отдаленной долине стучали колеса редкого в этих местах поезда, пустотелым эхом отдаваясь от зеленых холмов.
Глава четвертая
–
– Нет.
Гость тщательно счистил с одежды остатки полусгнивших листьев и приставшую землю, прислонился к багажнику автомобиля. Пламя зажигалки высветило его донельзя грязное лицо, со щеками, как-то вдруг заросшими седоватой щетиной.
– Холодно, - он передернул плечами.
– Ночью в горах всегда холодно.
– Неужели ты не мог написать мне, или даже встретиться, ведь ты бывал в Столице. Я понимаю, ты поставил крест на прошлом и все такое. Но ты же знал, как я любил ее.
– Приходившим с такими вестями в старину заливали глотки свинцом. Да и не мог я там видеться с тобою. Не мог. О чем бы я тебе рассказал?
– Повторяешься, Хозяин, и мудришь, - он тщательно затоптал окурок в сырую траву.
– Где она лежит?
– В Северопольске и лежит, - торопливо заговорил Хозяин, - недалеко от колледжа кладбище, ухоженное, конечно, в Федерации все такие, чистое такое, на холме. И участок ей город подарил. Хороший участок. То есть, участков там нет, в нашем смысле. Могилы друг от друга не отделяют ничем. Я тебе покажу.
– Он завел мотор и вывел переваливающуюся машину на шоссе.
– Сейчас-то уже поздно, а утром непременно.
Огни погасли уже почти во всех встречных домах, но вдали уже светился шпиль военного колледжа над одноэтажным, прижавшимся к шоссе Северопольском. Путь к мотелю лежал мимо заржавевшего танка времен второй мировой, рачительно водруженного на постамент, мимо ажурной беседки на лужайке, мимо таверны, откуда еще доносились голоса подвыпивших студентов. Сонная барышня в бежевой униформе, отложив свое Евангелие в переводе на разговорный язык, выдала им ключи, пожелала спокойной ночи.
Гость лег на кровать, в чем был, и закинул руки за голову.
– Может быть, в ресторан?
– Нет.
– Хочешь своего коньяку?
– Давай. Где, говоришь, кладбище?
– В двух шагах.
– А жила она где?
– Тоже рядом. Городок крошечный. В полчаса можно пешком пройти. Неужели ты ее до сих пор любил?
– Да.
Когда Хозяин откупорил бутылку и разлил спиртное по одноразовым стаканам, Гость уже не то заснул, не то потерял сознание. С улицы до мотеля отчетливо доносилась раскатистая гитара и хохот молодых голосов.
"Господи, как далеко от дома, - Хозяин выключил свет, взял свой стакан, сел у окна.
– Не Австралия, не Таити, но все-таки, как невероятно далеко. Этот, уничтоженный, похрапывающий на одеяле, когда-то давал мне уроки артистизма жизни, всегда был умнее меня, талантливее меня, потом выпустил друга, словно воздушный шар, в свободный мир. Улетел и сам, словно сказочный продавец этих самых воздушных шаров. Вот-вот шары его лопнут от падения давления, и останусь я один, как перст..."
В "Вестнике Зеленых Холмов", купленном в международном газетном киоске в центре Города, он с ужасом увидел тогда бодрую, насквозь положительную физиономию убийцы, а рядом - смеющуюся Елизавету (газеты любили выбирать для таких публикаций самую жизнерадостную карточку жертвы, а может, другой не нашлось). Потом появились и фотографии с похорон: Юсуф, утешающий дочку, могильный холм, покрытый дерном. Граждане Северопольска разделяли праведное негодование происками Отечества, возмущались гибелью пассажиров гражданского самолета, но неприемлема личная месть славянам, среди которых, тактично добавил мэр городка, многие снискали уважение коренных граждан Федерации непримиримой борьбой против утопизма.