Плато
Шрифт:
– Да пошутил я, не дергайтесь. Просто я думал, что вы у себя. Чем так пахнет в доме? Горелым луком? Что вы успели вычитать в этой газетке?
– Обычный вздор, - сказал Коган.
– только про войну в Пактии стали писать чуть побольше.
– И за каким чертом они туда полезли, - зевнул Хозяин, - никогда не пойму. И как вы можете читать всю их белиберду про домны и посевные кампании. Хотите выпить? Держите. Да не так, дорогой вы мой, имейте почтение к благородному напитку. Вот-вот. Ваше здоровье, любимец муз и граций. Видео смотрели? Зря, у нас, ей-Богу, неплохая коллекция. Сочинили что-нибудь?
– Нет.
– Торчите сутками в своей мансарде, воздухом не дышите, прокурили
– У меня есть работа на лето, - сказал Коган.
– Могу себе представить.
– Серьезно. Настоящая работа. В летней славянской школе на Зеленых Холмах нужен поэт, чтобы читать лекции и вести рукописный журнал. Две с лишним тысячи долларов за семь недель, на всем готовом. Комнату отдельную дают, даже с кухней. Я прямо отсюда и поеду.
– Школа в Северопольске?
– Хозяин присвистнул.
– Что ж, поздравляю вас. Замечательное место. У меня в этом городке когда-то жила добрая приятельница... да и в школе я многих знаю... Хотите, доставлю вас на автомобиле? Что на автобус тратиться. Кстати, я хотел вас сегодня взять поужинать.
– Сюзанна просила ее позвать, когда вы вернетесь, - сказал Коган, - Она ужин приготовила.
– Что?
– изумился Хозяин.
– Это ваше общество ее настолько преобразило?
– Ты не поймешь, - донесся с лестницы голос Сюзанны.
– Куда мне, в самом деле. Я личность приземленная, чуждая духовных высот и моральных мучений. Между прочим, господа, сегодня я подписал сделку на сорок шесть тысяч. Чистой прибыли. Коган, хотите, подарю вам автомобиль? Не такой шикарный, как мой собственный, но на полном ходу? Ах, я забыл, у вас, избранник Аполлона, водительских прав нет. А ты, Сюзанна? Хочешь автомобиль? Или вам хватит одного на двоих?
– Мы с Сюзанной идейные враги, - попытался отшутиться Коган.
– Я, несмотря на возраст, остаюсь идеалистом, им и умру. Вы чистой воды прагматик, хотя и не без полета. А она...
– Заурядная истеричка, - повторила с лестницы Сюзанна слова Елизаветы, сказанные в свое время в большой запальчивости, - которая отказывается пойти к доктору, потому что ей нравится терзать окружающих своими воображаемыми страданиями. Впрочем, у меня и окружающих-то больше нет. Только вот этот стихоплет, да еще один, гниющий в своей норе на Плато за сочинением писем этой бедной дуре, которая...
– Сюзанна, - укоризненно сказал Коган, - что вы так разволновались? Вы же не просто так суетились на кухне? Спускайтесь к нам, не стойте на этой лестнице, как проповедник. Вы меня весь день голодом морили, - он улыбнулся.
– Правда, спускайся, - пробурчал Хозяин, отвернувшись от Когана, который, кажется, начинал приобретать не слишком приличную в семейном доме власть над Сюзанной.
Трапеза - вещь тонкая. Не хлебом единым, сказано, но иной раз основательная проза доброго застолья скрепляет людей прочней и быстрее любой поэзии на пустой желудок. С врагами не преломляют хлеба, запах семейного обеда и бульканье какого-нибудь кипящего супа способны успокоить самую мятежную душу. И се, уже улыбается Хозяин, терзая ножом подгоревшее мясо, и журит Когана за плебейскую привычку пить коллекционное вино, не смакуя, и даже Сюзанна выглядит - ну, не скажу счастливой, но умиротворенной.
А перед отходом ко сну, в неуютной гулкой гостиной она утешала своего постояльца, по-сиротски ерзавшего на краешке кресла. До новогалльского отделения Всемирного Союза Поэтов он так и не дозвонился.
"Там что-то говорят непонятное", - он все жалобнее вертел в руках алую телефонную трубку.
"Слышу, - захохотал Хозяин.
– Компьютер автоответчик сообщает, что номер отключен. Как же фамилия вашего приятеля?"
"Телефон
– А фамилию потерял. Не понимаю, в чем дело. Я же по этому номеру из Нового Амстердама звонил. Буквально на днях."
"Значит, чтение отменяется," - не удержалась Сюзанна.
"Почему же, - запыхтел Коган, - попробую позвонить в ваш университет. Вдруг вспомнят."
"Вряд ли," - Сюзанна, не думая, погладила Когана по венозной руке. "Времена изменились, милый Коган, восьмидесятые годы - не шестидесятые. И о Всемирном Союзе Поэтов я тоже в первый раз слышу. Вы не врете случайно? Не отвечайте, если не хочется."
"Не вру, хотя вообще-то это моя профессия, врать, - сказал Коган, вдруг выпрямившись.
– Я стихи об этом написал. Хотите послушать?"
Запах старости - море без соли, горечь, выцветший лиственный йод - обучившийся лгать поневоле у окна волокнистого пьет. Не прогневаться больше, облыжных снов не видеть, не гнать наугад площадями, где черный булыжник втиснут в землю, соседями сжат. И во рту не зализывать слово, будто опухоль или ожог. Это было моим, а чужого мне и даром не надо, дружок. Тишина, словно птица больная. Перепевы судьбы никакой повторяет старик, заслоняя звездный свет обожженной рукой. Не судить его давней Сюзанне, на бумаге смертельно бело - и бросается ветер в глаза мне, будто камень в ночное стекло.
– Какая такая давняя Сюзанна?
– встрепенулся протрезвевший Хозяин.
– Впрочем, можете не отвечать. Не в обиду вам будь сказано, дорогой вы мой пиит, стихи - жанр отживший. Поймите, я не сомневаюсь в вашем подвиге, как уважаю, скажем, подвиг буддийских монахов. Но что нам до них? Так и подвиг стихотворчества, ломки собственной судьбы, всех испытаний и судорог во имя благостных созвучий оказывается, по большому счету, напрасным.
– Не везде, - сказал Коган.
– Ах, любезный мой Коган, вы опять о загадочной славянской душе? Заблуждаетесь вы. Дело в том, что отечество наше просто затормозилось в развитии, сошло с магистральной дороги человечества на обочину, и живет устаревшими ценностями. Я, конечно, не утопические идеалы имею в виду, в них никто не верит, зато верят в нечто, как бы выразиться, сокровенное, противопоставленное тошнотворной идеологии. И скажу утешительное: в одном смысле ваш подвиг значителен, поскольку готовит нацию подростков к вступлению в семью взрослых народов. Причем я вовсе не утверждаю, что современному человечеству плевать на, употреблю уж ваше излюбленное словечко, духовность. Просто духовность другая, ближе к реальности, ближе к земле. Нынешнему человеку сподручней отдать свою десятку на помощь парализованным детям, чем на книжку стихов. Меня спрашивали в Столице - где Коган? Отвечаю: в Новом Амстердаме. Как поживает? По родине, говорю, тоскует. А печатается ли? Не без этого, отвечаю, какой апатридский журнальчик ни откроешь, всюду Коган чуть ли не на первой странице. Кто же его там читает? А никто, говорю, не читает Когана, потому что апатрид за два-три года становится нормальным человеком, с нормальными заботами, и жизнь вышибает у него из головы всю литературную дурь.
– Ну и что с этого?
– А то, дорогой Коган, что трезвости не хватает вам, как и всему усыновившему вас славянскому народу. Ветер, мол, в глаза вам бросается, как булыжник в стекло. Вам, значит, тоже хочется стекло - разбить, раз уж дверь заперта, и в другую жизнь - выйти. Невзирая даже на осколки стекла. Ну что же, рано или поздно оно разобьется. И в другую жизнь будет свободный проход. Но она окажется НОРМАЛЬНОЙ, вы понимаете это слово? Как в Аркадии, где у писателя, особенно вроде вас, престижа, денег и всего прочего много меньше, чем у владельца маленькой компьютерной фирмы.