Платит последний

Некрасова Ольга

Он треплет нервы из-за собственных денег. А ты — из-за чужих.

Нормальной семьи при такой жизни быть не может хотя бы потому, что больше половины мужчин в бизнесе страдают сексуальными расстройствами на нервной почве. Почувствовав первые симптомы, ты начинаешь подхлестывать себя выпивкой и случайными бабами. Жена все понимает. Придя домой, ты чуешь запах табачного дыма, хотя она не курит.

Ну и так далее. Я уже далеко заехала: Виталику всего двадцать один год, и эти проблемы его пока что не касаются, хотя он их прекрасно видит. Не зря Ивашников считал его перспективным делашом. Виталик понимает: молодые, энергичные и тому подобное — расходный материал бизнеса, девяноста девяти процентам из них никогда не стать хозяином. Он хочет войти в один процент. Впрочем, все молодые, энергичные этого

хотят. Но не всем выпадает такой шанс, как Виталику.

Миллион Ивашникова остался, по сути, бесхозным. Трезво оценив свои силы, Виталик прикинул, что сможет откусить от него не меньше четырехсот тысяч долларов.

У Люськи не было твердых планов на ивашниковский миллион. В своем виниловом мини-костюмчике она тряслась на дискотеке, мечтая о мильтоне Игоре. На восемь вечера он ей назначил свидание.

В записной книжке у Люськи была припрятана марка с нанесенным на обратную сторону наркотиком. Больше всего ее волновало два вопроса. Во-первых, Люське не терпелось попробовать новое развлечение, эту самую марку, но было неизвестно, как отреагирует Игорь, когда увидит ее окосевшей. Второй вопрос, пожалуй, более важный: целоваться они уже целовались, причем не просто в губы, а с языком. Так вот, позволять ли Игорю зайти к ней домой на чашечку кофе сегодня? Или целомудренный мент сочтет чашечку кофе на третий день знакомства распущенностью и нужно дать ему поухаживать за собой хотя бы неделю? Разумеется, подразумевалось, что чашечка кофе будет подана в постель.

Вспоминая узкий в плечах неновый костюмчик мента, Люська с умилением думала, что купит ему белый смокинг и научит повязывать бабочку. Похожий на Ван Дамма гигант оперативник в белом смокинге — это было нечто за пределами мечтаний девятнадцатилетней Люськи. А зарабатывать на двоих будет пока она. Потом, конечно, Игорь втянется в это увлекательное дело. Просто он по характеру государственный человек, привыкший, что основные вопросы решают за него парламент и правительство. Ничего, Люськиной предприимчивости хватит на двоих.

Теперь все же о том, что касается миллиона. Люська хотела доучиться в институте. Если найдется Николай Ильич — ноу проблем, он платил за ее учебу. Если нет, она собиралась вступить в союз с Лидией, «Лидьвасильной». Были варианты, позволявшие откатить с фирмы «Ивашников» на фирму «Лидия» тысяч триста задним числом, когда «Лидия» еще была дочерней фирмой «Ивашникова». Разумеется, пришлось бы взять в долю главбухшу Николая Ильича. Ее согласие Люська уже получила и выкинула остальное из головы. Теперь пускай решают боссы, у которых есть право подписи под финансовыми документами. А она всего лишь секретарша. В бизнесе это вроде ученой собаки: случается, понимает все, но права голоса не имеет.

Таким образом, ивашниковский миллион был уже поделен. На четыреста тысяч рассчитывал Виталик.

Триста могло достаться на троих Люське, главбухше и Лидии. Больше полутораста Лидия уже получила в виде квартиры и счета фирмы «Лидия». Как гиря висели склады «Бытхима», оцененные более чем в двести тысяч, но приносившие одни убытки, потому что у Ивашникова не было свободных денег на реконструкцию.

Как видите, сумма уже перевалила за миллион. Ошибки здесь нет: на самом деле ивашниковский миллион был не единичкой с шестью круглыми нулями. Бухгалтер мог назвать точную цифру, которая начала бы терять смысл еще до того, как была подсчитана. Миллион же не в чемодане лежал и не в банке. Он был вложен в десятки сделок, которые могли принести прибыль, а могли обернуться убытком из-за воровства, аварии, пустячного опоздания, плохой или хорошей погоды. Скажем, если бы полуснег-полудождь продержался еще недели две-три, то со склада в Москве улетела бы партия утепленных плащей. Но этой ночью ударят морозы. Чтобы плащи не завалялись до весны, придется кинуть их на оптовые рынки по бросовой цене, потеряв и планируемую, и полученную раньше прибыль. По этой сделке фирма выйдет на ноль — сколько потратили, столько и выручили, как будто и не торговали совсем.

Миллион, как живой организм, то худел, то набирал вес. В благоприятном случае он мог превратиться в полтора, и тогда сработал бы закон

«деньги к деньгам». Перестроив «Бытхим», можно сдавать склады в аренду, а это сейчас очень прибыльный бизнес. За какой-нибудь год полтора миллиона стали бы тремя. Однако сейчас, в начале ноября, в активах фирмы было около семисот тысяч долларов, «живых», гарантированных. И все они, повторюсь, были поделены, хотя пока что лишь в мыслях верных работников Ивашникова.

Лидина соперница Марьсергевна, о которой мы что-то давно не вспоминали, единственная законная наследница Ивашникова, даже в кошмарных снах не представляла себе такого безобразия.

В этот момент (напомню: примерно без четверти шесть по московскому времени) Марьсергевна часов не наблюдала, поскольку была счастлива. Она трахалась с недоучившимся милицейским курсантом Витей, однако причиной счастья было не это, а все тот же миллион ее пока еще супруга.

По натуре Марьсергевна была хищной, но так по-куриному хищной: сама в драку не полезла бы, а расклевать чужого птенца — всегда с удовольствием. Она уже купила у тихой главбухши Ивашникова распечатку баланса фирмы за полугодие («Только вам, поскольку вы законная наследница…»). Ничего Марьсергевна не поняла, но умасленная двумя тысячами долларов главбухша показала, какую строку нужно смотреть, и объяснила, что главная-то сделка года еще не завершена, это поставка компьютеров на три миллиона. Потрясенная итоговой суммой Марьсергевна упивалась тем, что ей уже нет нужды отсуживать у Ивашникова жалкую половину — весь миллион сам падает в руки! Особнячок на юге Франции, где не очень жарко для русского человека, лимузин, брюлики… В таком состоянии она и потащила на себя бывшего курсанта Витю.

Перчику в траханье добавляло то, что завтра с утра Марьсергевна хотела с Витей распрощаться, а он об этом не подозревал. Бывший курсант стал ей совершенно не нужен. Ивашников пропал, и следить было не за кем.

Наснятые Витей зеленые фотокарточки Ивашникова с Лидией в машине Марьсергевна решила сохранить на память о победе над соперницей. Она полюбила их разглядывать. С Лидией они были похожи, как сестры, и Марьсергевна легко представляла себя на ее месте. Хотелось угадать, что чувствовала Лидия с Ивашниковым. На некоторых снимках у нее было недовольное лицо, на некоторых — не разберешь. Но был один, в три четверти, светившийся таким женским теплом, что сроду не влюблявшаяся ни в кого Марьсергевна скрежетала зубами от зависти. Уж она-то, казалось бы, знала Ивашникова от кончиков волос до кончиков ногтей. И не могла понять, что особенного нашла в нем Лидия, только видела: ей, мерзавке, хорошо.

Опять же без четверти шесть по Москве в следственном изоляторе Лефортовской тюрьмы Вадим проткнул притыренным от охраны гвоздем банку сгущенного молока из чужой передачи, задрал голову и тонкой струйкой пустил сгущенку в рот.

Тюремные привычки возвращались. Деликатесы зеков, тушенка и сгущенка, снова заняли в его мыслях о еде первое место, сменив лобстеров и сладкое мясо из китайского ресторанчика. Тушенка и сгущенка — белки, глюкоза и жир. Все, что дает организму необходимую в драке взрывную энергию и помогает не заболеть туберкулезом. В камере было двое туберкулезных. Их отселили к двери, пусть кашляют на ментов.

Вадим за три неполных дня установил в камере свой авторитет и, чтобы бросить кость недовольным, проиграл в карты Эльчина. Вообще-то до завершения следствия их не должны были держать вместе, но Лефортово было переполнено.

К собственному несчастью, плохо понимавший происходящее Эльчин жался к Вадиму; кто-то бросил: «Телка!» — и участь кавказца была решена. Минувшей ночью Эльчина изнасиловали в анус и в рот, выбив передние зубы.

Через месяц у него была назначена свадьба. Он и в Москву приехал год назад из-за свадьбы, чтобы накопить на подарки родителям невесты и праздничный стол. Намерения у Эльчина были самые чистые, и в Москве он поступал так, чтобы никто из родственников не мог его упрекнуть. Он честно делал все, что велел ему дядя Гусейн, очень уважаемый в роду человек, в прошлом футболист и орденоносец. Велел дядя мыть машины — Эльчин мыл. Велел чинить — чинил. Дядя отметил его рвение, дал самую денежную работу: наполнять шприцы из канистры и продавать, и Эльчин наполнял и продавал.