Платит последний
Шрифт:
— Курите? — с легкой хрипотцой спросила Анидаг, доставая из сумочки длинные тонкие сигарки и зажигалку в виде дамского пальчика. — Так что у вас по поводу моей статьи?
— Нет, я не курю. Честно говоря, мне рекомендовали к вам обратиться… — Дожидаясь, пока Анидаг закурит, Лидия соображала, что нельзя и близко упоминать ни Ивашникова, ни «Х-файл» и «Макрос», — лучше пока что вообще уйти от этой статьи. Так, а кто в таком случае «рекомендовал обратиться» к Анидаг? Такую змею не обманешь, лучше врать правдоподобно.
Анидаг закурила. У
— Фирму для меня открыл отец, я ему помогаю — у него аналитический центр, он доктор наук, имиджмейкер, обслуживает выборы. На днях он уезжает в нефтяной район, и ему нужны здесь люди, которые могли бы в случае чего помочь — ну, вы понимаете?
— Пока не совсем. Почему, собственно, вы обратились ко мне? Я политикой не занимаюсь, я сейчас все больше о женском. — И Анидаг подвинула к Лидии по столу свежий номер журнала «Я сама».
— Да, но я прочитала «Коммерческий талант студента-недоучки»…
— Ну, это бизнес, совсем другая тема, и там ведь тоже о нашем, о девичьем: школьные компьютеры, дети — наше будущее, — с иронией сказала Анидаг и одарила Лидию взглядом, напомнившим ей о районном гинекологе. Казалось, что она вот-вот поставит диагноз, и не в твою пользу.
— Про детей не знаю, а стиль ваш мне очень понравился. Режущий, как ножик.
— Да-а? — сладко улыбнулась Анидаг. — Это хорошо вы сказали, точненько, я часто пишу с таким настроением. Особенно про мужиков. — И она хрипло хохотнула. Хохоток ее неожиданно напомнил Лидии звук трещотки гремучей змеи, который поставил Парамонов на саунд-карту в своем компьютере. Лидию этот звук, вырывающийся из колонок при каждой компьютерной операции, ужасно раздражал.
Порадовавшись про себя, что прозвище журналистке дано верно, Лидия решила ей подыграть и тоже засмеялась:
— Да-да, это уж точно: без жалости!
Вроде бы лед начал растапливаться, но Анидаг подвесила профессиональную паузу, обтирая тлеющий конец сигарки о край пепельницы. Сигарка шибала Лидии в нос медово-шоколадным запахом. С утра пустой желудок среагировал на это громким «ква!», и Лидия судорожно сглотнула слюну, переведя глоток в кашель.
— Знаете что, — вдруг сказала Анидаг, — а не пойти ли нам выпить кофе?
— С пирожными! — подхватила Лидия. У нее хватило воспитания, чтобы сразу не ляпнуть: «Угощаю!» Работа с Анидаг, ясно, предстояла долгая и кропотливая. Лидия стала вспоминать, чему такому психотехническому учил ее отец.
— Конечно же с пирожными. Я никогда не сижу на диетах, мне мозги кормить надо, орудие производства. — Анидаг встала, извиваясь затянутой в черное талией, бережно вытащила из-под стола длинные черные кожаные ноги в лаковых полусапожках. Она была повыше Лидии, такая крепкая и гибкая, что Лидия восхитилась:
— И никогда не поправляетесь?
— Шейпинг, бодибилдинг, массаж, — изобразила нечто вроде бодибилдингового па журналистка. — А вы не увлекаетесь?
— Что вы, я — нет,
— А зря, у вас подходящая фигура, можно было бы построить нечто шедевральное, — не глядя на Лидию, сказала Анидаг. Непонятно, как она смогла рассмотреть ее фигуру под плащом.
В шкафчике у Анидаг висел деловой костюм — жакет с юбкой — и палевый норковый жакет. Лидию обдало резким запахом «Опиума». Ей от этого запаха всегда плохело, а отец-астматик так вообще со слишком уж благоухающими дамочками в лифт не садился, называл их нервно-паралитическими.
— А вам в плаще не холодно? Это что у вас, настоящий Бергхаус? — поправляя завернувшуюся крылатку Лидиного плаща, спросила Анидаг. На Лидию она так и не взглянула — смотрела на свое отражение в зеркале.
— Я на машине, похолодания как-то не заметила, — заторопилась Лидия, понимая, что надо похвалить норковый жакет журналистки. — Это Греция?
— Канада. Кавалер один думский подарил, — сообщила Анидаг тоном профессионального манипулятора. Ударенная по голове «Опиумом», Лидия просто физически ощутила, как Анидаг, намекнув про интимное, будто на аркане затягивает ее в зону общения под названием «между нами, девочками». Надо было отвечать шагом навстречу.
— Думский? А говорили, политикой не занимаетесь, — подражая тону Анидаг, сказала Лидия.
— Не политикой, а политиками, особенно богатыми, — сверкнула глазами Анидаг, продемонстрировав улыбку довольной собою гюрзы. Зазвенела ключами и неожиданно холодным тоном скомандовала: — Выходим, я закрою дверь.
Да, это мощно, поняла Лидия (спасибо папе за уроки психотехники). Стало быть, на языке джунглей журналистка назвала свою немаленькую цену и дала понять, что она хоть и ласковая, но настроение менять умеет.
На звон ключей из-за соседней двери «Бухгалтерия» высунулась высокая костистая девица:
— Наташ, ты обедать? А как же мы? Ты же нам обещала!
— У меня клиентка, — по-деловому отрезала Анидаг.
Костистая разочарованно протянула:
— Ну хоть на файв-о-клок заходи, — и уставилась на Лидию. Из дверей бухгалтерии так пахнуло салатом из свежих огурцов, что Лидин желудок опять проснулся.
— Не обижайся, котик, я не забыла, скоро буду, — чмокнула костистую куда-то в ухо Анидаг и неожиданно взяла Лидию под руку. Надо отвечать, решила Лидия.
— Я думаю, что нам лучше бы не кофе, а как следует пообедать. Вы не против, Наталья Георгиевна?
— Пойдем в «Эль гаучо», это рядом, — скомандовала Анидаг.
По дороге она похвасталась рабочими и колхозницами на фасаде дома:
— Узнаете? Как снимают фильм о проклятом тоталитарном прошлом, так обязательно их покажут: вот какое убожество. А когда проклятое тоталитарное прошлое было радостным настоящим, их снимали как образец высокого искусства. И зритель верил, что это образец высокого искусства, а сейчас верит, что это убожество. Все дело в ракурсе.