Платит последний
Шрифт:
— Мне твоего не надо. Сколько положено по закону, столько пускай и присудят. За отданные тебе лучшие годы моей жизни, — заявила Марьсергевна и мелодраматично всхлипнула.
— Маш, ты только не придуривайся, — попросил Ивашников. — Ты сумму назови.
— А я назвала, Коленька, разве ты не понял?! Выбирай. Или я иду с этими фотографиями в суд и тебя с твоей Лидкой полощут на все лады, а мне присуждают законную половину. Или в суд идешь ты, подаешь на развод и полюбовно сам уступаешь мне половину. А фотографии сможешь купить отдельно.
Ивашников затосковал жутко. Несчастная дурочка
— Ну как тебе условия? — Марьсергевне не терпелось. — Ты, Коль, не молчи, а то инфаркт хватит. Выскажись, не сдерживайся.
Записывает на магнитофон, понял Ивашников. Мало ей фотокарточек.
— Маш, давай встретимся где-нибудь на нейтральной территории.
— Зачем на нейтральной? Приезжай ко мне! — По торжествующему тону Марьсергевны было ясно, что она и не ждет от Ивашникова согласия. Ей нужно, чтобы он признал: боюсь, мол, тебя, Маша.
— Дело денежное, — сказал Ивашников. — Ты не доверяешь мне, я — тебе. Поэтому лучше на нейтральной.
Договорились встретиться в армянской шашлычной во дворике поблизости от Моссовета. Там была территория Лужкова, и уголовники на хозяев не наезжали, что волшебным образом сказывалось на качестве кормежки.
Ивашников распихал по карманам отложенные на всякий пожарный десять тысяч. Выходя из кабинета, он подумал, что и сам сегодня без обеда, и свою орду весь день продержал на одном чае.
— Люсьена, закажи-ка для всей компании ужин в «Метрополе», — сказал он курлыкавшей с Лидией Люське. Надо же, подружились. — Часов на восемь, а я пока отъеду на часок.
Он показал всем «общий привет»: пальцами по ладони — шлеп-шлеп, быстро и звонко, как будто аплодировал одной рукой. А потом вернулся и, отчего-то чувствуя себя предателем, крепко поцеловал в губы свою Лиду Рождественскую.
Погода испортилась. Вчерашняя снежная каша схватилась морозцем, и вдобавок моросил дождь. Гололедица и дождь — жуткое сочетание, как уксусная эссенция со жгучим перцем. Дрянь погода. И настроение не лучше.
По Садовому кольцу плотно и медленно шли машины, до крыш забрызганные грязью. Ивашников долго ждал промежутка, чтобы вписать свою «немку». В конце концов он кого-то нахально подрезал, втерся и поехал.
Машка, дуреха, что же ты делаешь?!
Мысленно Ивашников видел перед собой не тридцатилетнюю законченную стерву Марьсергевну, а беременную студентку Машу, и ее было жалко. Прикидывая так и этак Машкино будущее, он себе не представлял даже нулевого варианта, при котором жена могла сохранить хотя бы то, что у нее сейчас есть (да-да, Коля, называй ее бывшей, а все равно жена, мать твоего ребенка). Одиноких женщин с капиталом, если они не разбираются в финансах, сплошь да рядом разоряют даже на Западе.
Начнем с конца: счастливая Маша отсуживает свой капитал.
Процессы у нас открытые; в зале сидит любопытствующая старушка. То ли она сидит просто так, то ли потом рассказывает заходящему к ней в неделю раз вежливому молодому человеку: «Счастливая эта Ивашникова Мария Сергеевна, проживающая по такому-то адресу. Счастливая — капитал у мужа отсудила, так ему и надо, изменщику».
Молодой человек старушку выслушивает и дает денежку на молоко и колбаску. А через некоторое время знакомится со счастливой Машей (а знакомиться он умеет) и делает ее еще счастливее, потому что обещает жениться.
Маша от жениха без ума: красивый, страстный (это он умеет просто замечательно), солидный — брокер на бирже. Какие-то он читает финансовые журналы, что-то там подчеркивает, а на следующий день приходит: «Поздравь меня, Маша, мы стали еще на десять тысяч долларов ближе к нашему с тобой скромному домику на берегу одного из живописных озер Ирландии, которые там называются лохами». — «Как же так?!» — восторгается Маша. «Да так вот, — сияет молодой человек, — купил акции, в тот же день котировки подскочили, и я их продал. Надежные акции, завтра еще подскочат». — «Зачем же ты продавал, если завтра подскочат?» — морщит лобик Маша. Молодой человек признается ей, что покупал-то на чужие деньги, а своих у него негусто. А тот хомяк, чьи были деньги, получил сотню тонн, хотя не понимает в биржевых делах ни шиша. Такая уж, Маша, работа у твоего любимого: делать богатых еще богаче, а себе оставлять крохи.
«Не переживай, мой суженый, — говорит Маша не в этот раз, так в другой, когда дозреет, — я дам тебе денег, ты сделаешь богатыми нас обоих, и мы будем счастливы в нашем домике на берегу одного их этих самых лохов». — «Милая моя, наивная Маша, прекрасная душа! Да знаешь ли ты, сколько нужно денег для солидной биржевой игры?!» — вздыхает молодой человек. Бдительная Маша, конечно, скрыла от него при знакомстве, что имеет капитал, а сейчас говорит с торжеством: «Да уж не больше, чем у меня!» И выкладывает денежки. Может быть, для начала немного. Тогда молодой человек на самом деле сделает ее чуть богаче, но придет расстроенный: «Эх, если бы у меня сегодня было хотя бы тысяч двести!»
Молодой человек не отстанет, пока не высосет ее всю. И это еще удача, если она попадет на мошенника. А попадет на группировку — украдут дочку и пришлют Маше записку детским Наташкиным почерком: «Мама, мне тут хорошо, сделай, что тебя просят».
Возможны варианты: Машкин капитал засветят не в суде, а в налоговой инспекции. Или через болтливую подружку. Или через случайного любовника. Может, украдут не дочь, а саму Машку. Может, скоро, а может, через год. Может, она сама разорится раньше, чем ей помогут. Дай-то Бог! Тогда ее не тронут.