Плащ и шпага
Шрифт:
Эта пламенная речь, столь непохожая на придворные мадригалы будуарных поэтов, какие привыкла слышать до сих пор герцогиня д'Авранш, увлекла её, как порыв бури.
— Я верю вам, граф, — отвечала она, — и я уже тогда поверила вашей искренности, когда сказала вам, что буду ждать три года. Но одних слов мне мало! Мне кажется, что если бы я любила, как вы любите, я ни перед чем не остановилась бы, чтобы добиться успеха. Мой девиз: "Per fas et nefas!" "Во что бы то ни стало!". Если вашу душу, как вы говорите, наполняет любовь, то вы будете помнить эти слова, не будете оглядываться назад, а будете
Он готов был кинуться к её ногам, но она удержала его и продолжала:
— Вы у меня взяли, кажется, розу? Верните мне её.
Югэ достал розу, подал ей и попытался поцеловать ей руку, но она высвободила её и, подойдя к столу, взяла с него книгу и, проведя ногтем черту на раскрытой странице, сказала:
— Можете прочесть, граф, и да сохранит вас Бог!
Орфиза вышла из комнаты бледная. Югэ схватил книгу. с первых же строк он узнал песнь о Сиде, славном кастильском рыцаре.
— Орфиза! — вскричал он.
Но его руки встретили колебавшиеся ещё складки портьеры за вышедшей графиней. Югэ не осмелился за ней последовать.
15. Игра случая
Недаром боялся Монтестрюк минуты отъезда: после деревенской жизни, которая сближала его все больше с Орфизой де Монлюсон, наступала жизнь в Париже, которая должна была постепенно удалять его от нее. Кроме того, разные влияния, которые были совсем незаметны в тени деревьев замка Мельер, неизбежно завладеют герцогиней, как только она приедет в Париж. И в самом деле, Югэ скоро увидел разницу между городским отелем и деревенским замком.
С появлением герцогини при дворе, дом её хотя и оставался открытым для Югэ, но он мог видеться с ней лишь мимоходом и не иначе, как в большом обществе. Для его любви после жаркого и светлого лета настала холодная и мрачная зима.
И странная же была Орфиза де Монлюсон! Молодая, прекрасная, единственная дочь и наследница знатного имени и огромного состояния, она была предметом такой постоянной лести, такого почтительного обожания, видела у своих ног столько благородных поклонников, что не могла не считать себя очень важной особой и не думать, что ей все позволено. Кроме того, её приучили видеть, что малейшая милость, которую ей было оказать кому-нибудь мимоходом, принималась с самой восторженной благодарностью. Против её капризов никто не смел возражать, желаниям её никто не смел противиться. Благодаря этому, она была то величественна и горда, как королева, то причудлива, как избалованный ребенок.
После сцены накануне её отъезда в Париж, оставшись наедине со своими мыслями, она сильно покраснела, вспомнив прощание с Югэ, и как под влиянием позднего часа и молодости у неё вырвалось почти признание, потому что разве не признанием был отмеченный ногтем стих из Сида Корнелия?
Как! Она, Орфиза де Монлюсон, герцогиня д`Авранш, покорена каким-то дворянчиком из Гаскони! Она, которой поклонялись вельможи, бывшие украшением двора, в одно мгновение связала себя с мальчиком, у которого только и было за душой, что плащ да шпага! Гордость её возмущалась и, сердясь на себя, она дала себе слово наказать дерзкого, осмелившегося нарушить её покой. Но если он и выйдет победителем из предложенной ей борьбы, он сам ещё не знает какими жертвами ему придется заплатить за свою победу!
С
Затерянный в толпе посетителей, спешивших поклониться всеобщему идолу, Югэ почти каждый день встречал в отеле Авранш и графа де Шиврю. Продолжая осыпать его всякими любезностями, граф Цезарь, носившийся в вихре увеселений и интриг, тем не менее отнесся к нему, как вельможа к мелкому дворянину. Но у Югэ мысли были заняты другим и он не обращал внимания на такие мелочи.
Взобравшись на третий этаж невзрачной гостиницы, где Кадур нанял ему квартиру, он предался мрачным размышлениям, которые легко могли бы отразиться и на его расположении духа, если бы у него не было хорошего запаса молодости и веселости, которых ничто не могло одолеть.
Орфиза, казалось, совсем забыла разговор с ним накануне отъезда из Мельера, и, как будто мало было одного этого разочарования, причины которого он понять не мог, ещё и жалкая мина Коклико, состоящего у него в должности казначея, окончательно представляла ему все на свете в самом мрачном виде.
Каждый раз, когда Югэ спрашивал у него денег для какой-нибудь из затрат, которые у молодых людей всегда бывают самыми необходимыми, бедный малый встряхивал кошелек как-то особенно и нагонял на Югэ самые грустные размышления. Из туго набитого, каким он был ещё недавно, он превратился в легкий и жидкий, а у Югэ всегда было множество предлогов запустить в него руку, так что очень скоро он должен был совсем опустеть.
— Граф, — сказал ему как-то утром Коклико, — наши дела дальше не могут идти таким образом: мы затягиваем себе пояса от голода, а вы все расширяете свои карманы. Мое казначейство теряет голову.
— Вот поэтому-то и надо решиться на важные меры. Подай-ка сюда свою казну и высыпь её на стол: человек рассудительный прежде, чем действовать, должен иметь представление о своих финансах.
— Вот, извольте смотреть сами, — отвечал Коклико, достав кошелек из сундука и высыпав из него все перед Югэ.
— Да это просто прелесть! — воскликнул Югэ, расставляя столбиками серебро и золото. — Я, право, не думал, что так богат!
— Богаты!.. Граф, да ведь едва ли тут остается…
— Не считай, пожалуйста! Это всегда накликает беду! Бери, сколько нужно из кучки, и беги к портному: вот его адрес, который мне дал мой любезный друг граф де Шиврю, и закажи ему полный костюм испанского кавалера. Не торгуйся! Я играю на сцене с герцогиней д`Авранш, которая оставила для меня роль в одной пасторали, и я хочу своим блестящим костюмом сделать честь её выбору. Беги же!
— Но завтра, граф? Когда пьеса будет разыграна?
— Это значит просто оскорблять Провидение: думать, что оно так и оставит в затруднении честного дворянина. Вот и Кадур тебе скажет, что если нам суждено быть спасенными, несколько жалких монет ничего не прибавят на весах, а если мы должны погибнуть, все наши сбережения ни на волос не помогут!
— Что написано в книге судеб, того не избежишь, — сказал араб.
— Слышишь? Ступай же, говорю тебе, ступай скорей!
Коклико только в отчаянии развел руками и вышел, оставив на столе кое-какие остатки золотых и серебряных монет, которые Югэ поспешил смахнуть рукой к себе в карманы.