Планшет разведчика

Туманов Юрий

Всего двое? Маловато дня облавы. Перейти сюда ко мне они могут только по чердачной балке. Нет, видать, они не за мной. Оба расположились у окна, но держатся так, чтобы их не было видно снаружи. Значит, наблюдают за чем-то, а сами скрываются, не хотят, чтобы их обнаружили. Любопытно!

Часа через полтора, когда опять открыли огонь наша и немецкая артиллерии, один из солдат, рослый и плечистый, осторожно ступая, прошел по чердаку, подошел к краю своего отсека и заглянул вниз; он держал наизготовку автомат. Оттуда ему должны быть

видны лестница и площадка первого этажа. По-видимому, он убедился, что там никого нет. Уже не таясь, встал, шумно передохнул и закинул автомат за спину.

— Не ушла тяжелая минометная батарея из оврага? — негромко произнес второй эсэсовец. Он отвернулся от окна. — Проверь-ка, Волков. Уже давно молчит.

— Да-а, что-то подозрительно мне это молчание. Дайте мне пашу схему, товарищ, лейтенант, — попросил первый. — Из моей воронки вчера эта огневая не просматривалась.

Наши! Наши разведчики!

— Товарищи! — вскинулся я. — Товарищи! — Голос прервался. — Братцы!..

Лязгнули в ответ затворы автоматов.

— Хенде хох!

— Хенде хох!

Два немецких автомата грозно нацелились в мою сторону.

— Свой! Ребята, свой, не стреляйте!

— Выходи на балку, «свой»! Руки вверх! — командует лейтенант, стоящий у окна, приглушенным голосом.

— Не могу, ноги отказали. — Я показываю рукой вниз. Пистолет на всякий случай засунут у меня за пояс сзади под кителем.

— Кто такой? — спрашивает Волков, перебежав по балке на мою сторону.

В руке у него поблескивает финка. Значит, и он хочет обойтись без шума. Значит… значит, точно — наши!

Осторожно взглянув в свое слуховое окно, выбирается на балку лейтенант. Он переходит на мою половину чердака, перегнувшись вниз, прислушивается и только потом, неслышно ступая, подходит к нам.

Не верит! Да и как поверить! На мне немецкая шинель, вспоминаю я и расстегиваю оловянные пуговицы, чтобы показать, что под шинелью наш армейский китель.

— Руки! — грозно предупреждает меня лейтенант и угрожающе поводит автоматом. — Не шевелиться!

Непослушными пальцами все еще пытаюсь расстегнуть пуговицы.

— Руки вверх! — рычит Волков.

Потом, сидя на одеяле, уже с опущенными руками, я смотрю на двух русских людей, одетых в эсэсовскую форму: враги или нет? Тот, кого называли Волковым, понимающе взглянул на товарища и зашел мне за спину. Я резко поворачиваюсь. Уж не решили ли меня без шума зарезать? Ведь финка по-прежнему блестит в руке Волкова.

Кричать нельзя. Стрелять тоже нельзя.

— Вы не верите мне, ребята? — чуть слышно спрашиваю я.

— Почему я должен каждому фашисту верить. — отвечает лейтенант вопросом на вопрос.

— Ты потише! — вскипаю я: — Тебя не оскорбляли. Сам вон в эсэсовской шкуре, а тоже…

— Да я тебя, ефрейторская рожа… —

прерывает меня Волков.

— А ты помолчи, если не можешь разбираться… — У меня даже голос срывается. — Нашивки на моей шинели, если хочешь знать, обер-ефрейтора. Тоже мне разведчик!..

Волков обиженно моргает, а лейтенант почти беззвучно смеется.

Наконец оба сидят передо мной на корточках — иначе не получается разговора: я не услышу их шепота, они — моего.

— У вас есть с собой какие-нибудь документы? — спокойно, ничуть не тронутый моим рассказом, спрашивает лейтенант и при этом кивком отправляет Волкова к окошку посмотреть, что там нового.

Мои новые знакомые не верят мне, но и я ведь сомневаюсь в том, что эти эсэсовцы, говорящие по-русски, наши разведчики.

Чтобы прийти к какому-нибудь решению, лейтенант начинает задавать мне вопрос за вопросом, пытаясь выяснить для себя, наконец, кто же я. Что ж, это его право. Мало было сказать, что я — москвич. Тут же у меня спросили, где находится кино «Спартак» и сколько времени отнимает дорога от Таганки до Красных ворот и где до войны были открыты дежурные ночные магазины.

Лейтенант слушает меня без всякого раздражения. Чувствуется, что и ему приятно вспомнить некоторые подробности московской жизни. Ну, а что касается Волкова, то он к моим московским воспоминаниям совершенно равнодушен. Все эти названия — Таганка, Красная Пресня, кино «Спартак» — ничего не говорят его памяти. Готов ручаться, что он и в Москве никогда не был.

Самое главное достигнуто — появляется доверие.

— Значит, майор? — спрашивает лейтенант.

Волков недобро смотрит на меня и молчит. Чувствую по всему, по-прежнему не верит, хотя все время косится на мой воротник. Я все-таки расстегнул несколько оловянных пуговиц и за отворотом шинели виднеется наш офицерский китель, а может быть, даже и погон.

— Ну, довольно!.. — Я выхватываю сзади из-за пояса пистолет и швыряю его под ноги лейтенанту.

Волков тут же деловито его подбирает.

— Вот вам еще одно доказательство. И хватит. Хватит! Я мог вас обоих застрелить и не застрелил. Вот пистолет — наш пистолет, «ТТ». И вот еще нате, вот… — Я с остервенением рву на себе рубашку и выхватываю запрятанные за пазухой немецкие штабные документы. — Вот, несу к себе в штаб.

— Ну-ка, прикрой меня, Волков, — сразу оживляется лейтенант.

Он щелкает фонариком и укрывается сверху одеялом.

Я слышу, как он шуршит под одеялом бумагой, как произносит вслух немецкие названия. О, лейтенант бегло читает по-немецки! Меня даже в озноб бросило! Так хорошо читает по-немецки? А вдруг это действительно эсэсовец, а не русский? А пистолет уже не вернуть…

Лейтенант резко откидывает одеяло и легко вскакивает на ноги. Так, что даже слегка стукается каской о покатую крышу.

— Товарищ майор… — От волнения он заговорил полным голосом. — Товарищ майор, да ведь это… это…