Планета Правда

Подольный Роман Григорьевич

Все почему-то расплывается у меня перед глазами. Провожу по ним рукой. Она влажнеет. С недоуменьем смотрю на ладонь. Ах да! Здесь это называют слезами. Значит, жалость на Земле cильнее, чем гнев, милосердие важнее справедливости.

Достаю зеркальце, перед которым столько тренировался в мимике. Мои губы снова раздвинуты и изогнуты в улыбке - но совсем другой, чем та, безразлично-вежливая, выработанная трудом и терпением.

Лжецы,- думаю я.- Какие лжецы!
– и смеюсь. Впервые в жизни. С удовольствием.

6

Теперь

я был учителем. Одним из учителей. Да, моим коллегам трудно здесь работать. Особенно этому. До чего он боится своих учеников! У него буквально поджилки трясутся, пот проступает по всему телу в начале каждого урока. Он сжимает кулаки, всаживает ногти в ладони, сдерживает крик боли, стоит школьнику заговорить вызывающим тоном... Конечно, с точки зрения синфянина здешние дети представляют собой нечто ужасное. Да и могут ли существа, живущие в атмосфере лжи и лицемерия, быть другими? Но-испытывать подобные чувства к несозревшим разумным существам? Даже местная мораль, точнее, то, что заменяет ее у землян осуждает такое отношение к детям.

Я несколько раз заглядывал в душу этого "педагога" - и тут же отшатывался в ужасе. Но тут над одним из его учеников нависла угроза исключения. За проступок невероятный, в нормальном обществе невозможный, да и в этом-то - нестерпимый. И что же? Мой коллега перед педсоветом объявляет случившееся мелочью! И призывает продолжить воспитание "заблудшего" с опорой на его класс. Там ведь, оказывается, чудесный коллектив (а ведь он и во время выступления на педсовете вспоминал их лица со страхом...), совершенно замечательные дети!

Лицемерие? Ложь? Нет ведь. Он любил их, любил...

7

Я-землянин был Младшим на скамейке вечернего парка, когда обнял девушку с тонким, постоянно изменяющимся лицом, таким непохожим на каменные лица синфянок. Я ухаживал (так это называется здесь) за нею уже несколько недель.

И в любви они тоже обманывают друг друга. Мужчине понравилось лицо женщины, ее тело показалось соблазнительным - и вот она слышит, что прекраснее ее нет на свете, и умнее тоже нет, что самое удивительное в ней душевная тонкость...

Мужчина говорит слова, в которые не верит. И женщина тоже не верит тому, что слышит. Но радуется лжи - пока не перестает отличать ее от правды и не начинает считать, будто он искренен; а мужчина тем временем убеждает себя в справедливости собственных похвал. И если обоим удается обратить ложь в правду, то возникает взаимная любовь...

Я-синфянин не хотел заглядывать в мысли и чувства своей девушки. Потому что боялся того, что мог бы увидеть. И с самого начала нашего знакомства оградил себя мысленным барьером, какие умеет строить каждый из синфян, правда, строить сравнительно ненадолго.

...А ведь что-то есть в этом и притягательное: сказать о любви, не зная, разделяют ли твои чувства. И замереть, ожидая ответа, и услышать: да, она любит, никого

не любила раньше, верит, что будет счастлива.

И в это мгновение рухнул мой барьер, да и зачем было его теперь поддерживать?
– и вместе с ним вера в возможность счастья. Ей было сразу и хорошо и тоскливо, смешивались надежда и ожидание разочарования, страх и восторг, радость - и болезненные воспоминания о руках и губах кого-то другого. Я был ошарашен этой разноголосицей, оглушен этим взрывом, я почти терял сознание. На последнем пределе сил отчаянным рывком восстановил барьер - и услышал только одно слово: люблю - она повторяла и повторяла его.

Хотел вырваться, убежать, но тут барьер снова исчез, и вдруг я понял: она искренна Они меня любит! Или хотя бы думает, что любит. У землян ведь это не обязательно одно и то же.

Я с тоской вспоминал о том, как проста и ясна любовь на моей Синфе. Как проста и ясна там дружба. Как просты и ясны работа и сама жизнь. С тоской потому что знал: к этому нет возврата.

– Нет возврата,- отозвался мне издалека Старший.

– Нет возврата,- откликнулся Средний.

8

Я очнулся. Голова кружилась. Слегка знобило. Южная ночь отодвинула в сторону домик, приблизила к земле небо с горошинами звезд. Было прохладно. Человек-нет, синфянин-тревожно смотрел на меня.

– Простите, я не смог удержаться. Вы так же мучились от непонимания, как мы - в свои первые дни на Земле. И показались мне таким близким.

– В первые дни? А теперь - вы понимаете?

Он закивал головой:

– Да!
– потом поправился.- Не всё, конечно. Но и то, чего не в силах пока постичь, притягивает,- он засмеялся.
– Что, высокопарно получается? Вы-то стесняетесь точно выражать возвышенные мысли. Нет, я вас не сужу. Не нам судить тех, кто волен выбирать слова и поступки.

– Выбираем не лучшее.

– Ох! Нам тоже так иногда кажется. Но не удивились же вы тому, что я вам показал?

– Не очень. Я ведь человек Земли. Планеты лжи, как вы ее называли. Помогите же нам! На Синфе мы были бы вашими гостями, и здесь мы - ваши гости. Помогите! Чтобы у нас тоже чувство прямо превращалось в мысль, мысль в дело. Вам так легко и просто жить...

– Было легко и просто. Но разве простое лучше сложного? И какое разумное существо удовлетворится простым, когда знает сложное... Чувство - в мысль, мысль в дело! Да! Но между этими звеньями не остается места для выбора и решения. Ваша ложь - плата за право выбора.

– Дорогая цена!

– Но не чрезмерная.

– Значит, вы уже не хотите нас спасать?- только это я и понял, кажется. Синфянин покачал головой:

– Вы еще ничего не поняли. Не страшно. У вас будет время подумать.
– Вы нашли способ вернуться на Синфу? И улетаете?

– Пока не нашли. А придется. Синфа должна узнать правду вашей планеты. Мы - выбрали!