Планета катастроф
Шрифт:
— Десять долларов, причем вперед, — сказал он. Я заплатил, добавив еще пять.
— Это за ваше гостеприимство, — намекнул я. — Кстати говоря, если вы забудете, что видели нас, я добавлю на выпивку.
— А что, у вас на хвосте полиция?
— Да нет, скорее брат юной леди, который хочет всю жизнь продержать ее на кроличьей ферме. А мы намерены разводить шотландских терьеров.
Мигая, он смотрел то на меня, то на нее. Потом губы его раздвинулись в хитроватой улыбке.
— Меня это не касается. — После чего вручил нам два алюминиевых ключа на резиновых кольцах величиной с автошину. —
— Дней на пять, — сказал я с глубокомысленной миной.
— Имейте в виду — плата вперед, каждое утро.
— Я знал, что на вас можно положиться, — сказал я. Обогнув бочку с засохшим кактусом, мы поднялись по лестнице. Обернувшись, я увидел, что хозяин внимательно следит за нами.
5
Две комнаты, которые мы сняли, были изобретательно созданы из одной, разгороженной пополам. В каждой оказался встроенный в стену шкаф, по форме напоминающий гроб, поставленный на попа. Пол давно уже вспучился, а обои, видимо, даже в день покупки страдали от старческих недугов. Крошечная ванная, втиснутая между этими конурами, могла похвастаться только потрескавшимся унитазом и ржавым душем. Что касается раковины, в ней можно было выстирать пару носков, да и то с трудом.
Я занял конуру поближе к лестнице — на случай, если ночью возникнет подозрительный шум. Вместо кровати я обладал диванным матрасом, поставленным на металлическую раму, еще у меня был старый комод, в котором не хватало одного ящика, но зато покрытый кружевной салфеткой, стул из гнутых труб с красным пластиковым сиденьем, прожженным сигаретами, прикроватная тумбочка с пепельницей (и с окурками в ней) и Библия на той же тумбочке. На окне с двойными рамами я увидел криво установленный кондиционер, а включив его, услышал звуки, напоминающие работу старого трактора.
— Роскошные апартаменты, — сказал я своей спутнице. — Главное, кроме нас, тут никого нет. — Я проводил ее во вторую конуру, которая была обставлена по крайней мере не хуже моей. Девушка села на кровать, и я увидел, что лицо ее бледно до синевы. Видимо, наступила последняя степень изнеможения.
— Ну что ж, давай снимем твою форму, — сказал я. Войдя в ванную, я взял желтоватое колючее полотенце и принес девушке. Она все так же сидела на кровати, явно борясь со сном.
— Сними одежду, — повторил я, — она же промокла насквозь. Хороша ты будешь к утру с воспалением легких.
Девушка даже рукой не шевельнула. Тогда я сам расстегнул пальто, потом поставил свою незнакомку на ноги, чтобы помочь ей раздеться. Она шаталась от усталости.
— Ничего, еще две минутки, и ты ляжешь, — успокоил я. Снимая пальто, я обнаружил, что оно на редкость грязное, с полосой жира у воротника и все в пятнах. Возможно, девушка подобрала его на помойке. Желая сострить по этому поводу, я повернулся к ней и застыл, открыв рот. На девушке был туго обтягивающий комбинезон из темно-зеленой ткани, отливающий металлом; он покрывал от подбородка до самых пят фигуру, которая сделала бы честь примадонне из Фоли-Бержер или другого мюзик-холла. Подняв руки, она размотала шарф, покрывавший голову вместо платка, и на плечи упала роскошная грива вьющихся волос. Тут силы оставили ее, и девушка рухнула на кровать.
Я положил ее поудобнее,
Я пробрался в свою конуру и заснул прежде, чем моя голова коснулась подушки.
На следующее утро дождь все еще лил. Проснувшись, я какое-то время лежал, наблюдая, как с крыши стекает струя. Головная боль так и не прошла, я чувствовал ее сквозь сон, она была фоном моих сновидений: погоня по колено в кроваво-красной воде.
Шея моя не гнулась, правый глаз распух, и к нему было больно прикоснуться, а верхняя губа выглядела так, словно за нее засунули сардельку.
Я сел. Пружины матраса взвизгнули, и, вторя им, взвыл я. Теперь стало понятно, что болит еще и рука. Так и есть: кожа на пальцах содрана. Вспоминать, где и когда — бесполезно.
Дверь, ведущая в душевую, приоткрылась, и я схватился за свой 38-калиберный. Ложная тревога. Это была она, гибкая, как ящерка, в своем облегающем блестящем комбинезоне. Глядя на револьвер, она улыбнулась как ни в чем не бывало. Кто знает, знаком ли ей вообще этот предмет?
— Доброе утро, — положив «пушку» на кровать, я встал.
— Добуто, — она улыбнулась чуть пошире. Сегодня ее волосы были убраны назад и перехвачены тесьмой.
— А, так ты все-таки говоришь по-английски! — Моя радостная улыбка стоила мне боли в трех точках лица. — Слава Богу. Может, теперь мы хоть как-то продвинемся вперед. Я не знаю, чем ты так разозлила Сэтиса, но я решительно тебя поддерживаю. А теперь скажи, что произошло.
— От оттрок атахру, — ответила она нерешительно.
— Ты опять за свое? А зачем? Я же слышал, ты сказала «доброе утро», как настоящая леди.
— Добуто, — повторила она. — Нашаледи.
— Ах ты. Боже мой, — улыбка на моем лице сменилась гримасой. — Прямо как попугай.
— Капагай, — отозвалась она.
— Ну что ж, может, с этого и начнем. — Я положил руку на ее ладонь. — Слушай, детка, я совсем не педагог, даже свою собаку не смог научить приносить газету. Но если мы постараемся, ты сможешь сносно овладеть языком и рассказать мне о себе. — Тут я ткнул пальцем себя в грудь: — Милком Айриш.
— Акмалирис, — повторила она.
— Ладно, отбрось «ак», просто «Мал» или «Мэл», как хочешь.
— Акмал, — она не понимала, а может, и упрямилась.
— Ну ладно, будь по-твоему. А тебя как зовут?
— Акриссия, — ответила она без промедления, учтиво и даже как-то официально наклонив голову.
— Акриссия, — повторил я, теперь лицо ее озарила радостная улыбка. — А можно я буду называть тебя «Риссия», так будет короче да и красивее.
Она колебалась, по лицу тенью пробежали несколько явно противоречивых мыслей, затем снова склонила голову и прошептала: