Планета бессмертных
Шрифт:
Призрачный человек переместился поближе к нам – к Фестине, если быть точной. Меня он явно избегал.
– Я подумал, что стоит разбудить тебя, – сказал он моей подруге. – Стимулировать твои железы и нервную систему; усилить выделение адреналина; в общем, нейтрализовать воздействие луча.
– Ты умеешь делать такие вещи? – удивилась моя подруга.
– Практического опыта с homo sapiens у меня немного, но мое медицинское обучение включает в себя первую помощь всем известным чужеземным расам. Извини, если я действовал недостаточно искусно. Как ты себя чувствуешь?
– Чертовски
Нимбус затрепетал и на мгновение утратил человеческую форму.
– Тогда я займусь еще кем-нибудь. Чем больше нас будет в сознательном состоянии, тем лучше мы управимся с шадиллами, когда они появятся. – Он закружился над телами, как бы вглядываясь в одно за другим, и потом остановился над Ладжоли. – Она будет следующей. Нам нужны могучие мускулы.
– У меня могучие мускулы, – сказала я. – В том, что касается физической силы, мне нет равных.
Он не отвечал. Мало того, при звуках моего голоса его тело съежилось. Может, он сделал это, просто готовясь проникнуть в нос Ладжоли, но у меня мелькнула и другая мысль: а что, если Нимбуса обидел намек, содержащийся в моих словах о его желании «порезвиться внутри» Фестины? В конце концов, он испытывал чувство стыда даже из-за того – совершенно невинная вещь! – что пощекотал дочь, а потом смотрел ее глазами. Может, он стыдится также, что против воли Фестины проник в ее тело и таким образом вернул ее в сознательное состояние? Разве это в значительной степени не одно и то же? Без позволения вторгнуться в анатомию женщины, пусть даже это вмешательство оправданно. И существо столь стыдливое может быть очень чувствительно к голословным заявлениям насчет того, что он руководствовался какими-то собственными, да еще и весьма низменными мотивами.
Короче говоря, не исключено, что Нимбус в самом деле очень обиделся.
Когда он полетел к носу Ладжоли, я крикнула ему вслед:
– Я очень сожалею, что неправильно оценила твое поведение, когда ты проник в Фестину! Это было глупо с моей стороны. Но бывает же, что человек неправильно судит о чем-то или о ком-то. Это обычное… и даже немного забавное явление. Мы с тобой оба дети шадиллов; а между братьями и сестрами часто возникают, в сущности, пустые разногласия…
Я замолчала, потому что он исчез, полностью проигнорировав мои слова. Сделал вид, что я не существую, потому что всерьез рассердился на меня.
Иногда это нелегко – иметь брата. В особенности когда вы оба причиняете друг другу боль.
ПРОБУЖДЕНИЕ ОСТАЛЬНЫХ
Не знаю, то ли дивианина легче пробудить, чем человека, то ли Нимбус просто уже набрался в этом деле некоторого опыта. Факт тот, что Ладжоли пришла в себя гораздо быстрее, чем Фестина. Как только ее веки затрепетали, он ринулся к Уклоду, не давая мне ни малейшей возможности снова извиниться.
Глядя, как он трудится над дивианами, я задавалась вопросом, почему он не сделал этого, когда шадиллы в первый раз выстрелили в них своим лучом. Ответ, по-видимому, состоял в том, что проникновение в тела других было ему в высшей степени неприятно. В предыдущем случае я превосходно справилась с управлением «Звездной кусакой», так что никакой необходимости раньше времени пробуждать дивиан не возникло; сейчас, однако, мы оказались
Конечно, срочное оживление – вещь не слишком приятная, и ни Ладжоли, ни Фестина явно не чувствовали себя хорошо. Ладжоли лежала, свернувшись калачиком, и время от времени постанывала. Фестина сидела, уронив голову между колен и неразборчиво бормоча фразы, в которых то и дело звучало слово «похмелье». Стремясь отвлечь их от неприятных ощущений, я сказала:
– Слушайте, совсем скоро мы лицом к лицу встретимся с этими негодяями шадиллами, поэтому нужно выработать план сражения.
Увы, это не помогло им оправиться. Ладжоли лишь застонала, а Фестина пробормотала:
– Если дело дойдет до сражения, молю Бога, чтобы меня застрелили.
Уклод, придя в себя, оказался в той же степени не готов к решительным действиям. Нимбус по-прежнему в разговоры не вступал – без промедления ринулся к сержанту Аархусу, от него – к леди Белл; распавшись на множество клочков, он проник в ее тело через многочисленные отверстия.
Не знаю, как он догадывался, какие отверстия ведут в легкие, какие в желудки и так далее. Тем не менее ему удалось пробудить леди меньше чем за минуту. И как же жалобно она взвыла! Я открыла рот, собираясь спросить, с какой стати она подняла такой шум; но тут же закрыла его, увидев, как ее голова утонула в теле, словно втянутая через отверстие глотки. По размеру череп леди точно соответствовал маленькому туловищу.
На это стоило посмотреть!
Новая, безголовая Белл ровно вытянулась на спине. Ноги, начиная от бедер, поднялись вверх и выгнулись дутой, пока носки не коснулись ковра рядом с плечами… то есть ноги полностью прикрыли туловище. Руками она плотно обхватила бедра, согнула колени, на мгновенье задержалась в этой противоестественной позе, а потом со звуком, похожим на щелканье костяшками пальцев, провалилась сама в себя. Миг – и леди Белл оказалась замкнута в компактном, непроницаемом корпусе, похожем на черепаший панцирь.
Это была защитная конфигурация кашлингов, которую я уже видела на картинке. Может, это и хорошо, когда жизненно важные органы оказываются под защитой костяного «щита», и все же вряд ли разумно принимать форму, в которой ты годишься лишь на то, чтобы тебя использовали как мяч.
МЫ – СЛЕДУЮЩИЕ
Все это время корабль шадиллов ловил и заглатывал мелкие суда, делая это с помощью «прута» – большого шланга, который протягивался к одному судну за другим и всасывал их в себя. Ни один корабль не пытался сбежать или увернуться от шланга – все кашлинги на них, по-видимому, были без сознания в результате лучевого удара.
Хотя я презирала шадиллов, нельзя было не восхищаться их выдающимися техническими достижениями.
Каждый раз после заглатывания очередного корабля «пасть» на конце «прута»-шланга несколько минут оставалась плотно закрытой. Видимо, требовалось время для того, чтобы проглотить съеденное и очистить «пасть» для пожирания следующего корабля. Мысленно я представляла себе внутри корабля-«вязанки» огромный желудок, где маленькие суда вяло покачиваются в мерзком пищеварительном соке. «Ну, я уж постараюсь, чтобы у этих тупиц как следует разболелся живот», – подумала я.