Шрифт:
Валерия Нарбикова
ПЛАН ПЕРВОГО ЛИЦА И ВТОРОГО
I
– Это иррационально.
– Но меня зовут Ирра.
– Вас зовут с двумя "р"?
– Меня зовут Ирра.
– "Иррационально" я бы написал с большой буквы в вашу честь.
Для симметрии было десять часов,-десять минут. Санки перерезали пьяного, дети похоронили его, орудуя лопатками. В соседней квартире давали "Золушку" Россини.
– И вам действительно столько лет?
– спросила Ирра.
– А фамилия у вас доисторическая Додостоевский.
– Можете звать по
– По какому?
Он сказал.
– По такому лучше не звать.
Гаражи, сооруженные из лифтов, потому что. По трамвайной линии прошел последний трамвай, а потом пошел поезд.
– Там поезд, - показала Ирра в окно.
– Бывает, - ответил Додостоевский.
– Поезд, - повторила она. И пока состав окончательно не исчез, она смотрела на это чудовище.
– Почему-то поезд, - сказала она в третий раз.
Она попросилась спать, он принес ей подушку, и она заняла всю постель. И он занял всю постель.
– У нас ведь дружба, - смутилась она.
За это время наступил новый год. Кошка ругалась плохими словами, и не наступало утро.
– Принеси, пожалуйста, попить, - попросила.
– Ты же с краю.
Она его не убила за это. Она встала, сама попила и заодно сделала наоборот.
Додостоевский тут же заснул, у него изо рта потекла слюна - большая редкость, - которая капнула на открытую книжку Кузмина, тоже большую редкость, на один из пятисот экземпляров "Леска". Капля посидела-посидела на мелованной бумаге (какой разврат для двадцать второго года!) и впиталась. За стеной закричал грудной ребенок: "Уа-йльд, Уа-йльд".
– Ты слышишь, - сказала она.
Он не откликнулся.
– Ты слышишь, что он кричит?
– повторила Ирра.
– Что, поговорить хочется?
– сказал он сонно.
– У тебя это было когда-нибудь с мужчиной?
– Нет.
– А кто любил Ганимеда? Зевс?
– Он всех любил.
Может быть у подъезда стояла лошадка-девушка, а может быть такси.
– А этот твой друг Тоестьлстой, о котором ты говорил, с ним было?
– Я разве говорил? Даже если он Тоестьлстой, это ничего не меняет, может быть, поспим.
Их расстреляли спящих длинной очередью: газами, скопившимися в водопроводной трубе. Они встали одновременно, два милых мертвеца, и расхаживали по комнате до первых петухов, точнее до первых трамваев. Она просто так показала фиг и спросила:
– Фиг - это не международный символ?
– Нет, - ответил он, - голуби - это международный символ.
– Я хотела бы, чтобы ты мне сразу объяснил насчет пластинок, расскажи мне про дорожки и про то, как там воспроизводится музыка. Например, если мы сразу все умрем, например, на войне, и если потом когда-нибудь найдут кусочек пластинки, ведь не поймут, что это такое, скажут, что это такая порода или еще что-нибудь. Я уже кое-что поняла насчет кораблей, почему они не тонут, теперь осталось насчет пластинки.
– А у тебя что было до меня?
– Был один мальчик, а потом оказалось, что он - альфонс.
– Но не Доде?
– Не Доде, и даже не испанский король Альфонс!!. И насчет самолета тоже. (В небе, например, показалось.) Это самолет?
–
– Это не самолет.
– Мне тоже так кажется.
Они рассматривали эту вещь в небе, она, конечно, напоминала самолет, но в то же время и не напоминала.
– Это самолет, - сказал он и отвернулся от неба.
– Почему ты так думаешь?
– Стоит только усомниться в том, что это самолет, и начинаешь сомневаться во всем остальном. Там на горизонте должен светиться дом. Видишь его?
– Но это не дом, - сказала она.
– Правильно. Поэтому то, что мы видим в небе, - это самолет, а на горизонте - дом.
– А в сперме тридцать миллионов сперматозоидов, да?
– Может быть, не помню сколько, это нужно спросить у какого-нибудь малыша. Они роются по разным справочникам и знают, сколько сперматозоидов, сколько яйцеклеток, что такое половой акт.
– И тебя это не удивляет?
– Меня удивляет, почему по реке плывет топор.
Повсюду были скрепки, они блестели и скрепляли все подряд. На стуле стоял мясной компот, на полу лежал медвежонок, она взяла его в постель и обнимала так сильно, что у него оторвалась лапка, и она вздрогнула от омерзения, и медвежонок упал и прилип к полу.
Она спросила, как его дразнили в детстве, он ответил: "Додо". Она спросила, знает ли он, что по-французски это обозначает бай-бай, он -ответил, что знает. Она спросила, нравится ли ему с ней бай-бай, он ответил, что нравится. Она спросила, можно ли и ей так называть его, он ответил, что можно. Она выглянула на балкон, а там шли: пеших 50 тысяч, да плясцов 100 человек, да коней простых 300, да обезьян за ними 100, да блядей 100, а все гаурыкы, что обозначает девушки.
I.
– Можно съесть макароны с сыром,- предложила Ирра, - так они невкусные, а сыром одним все равно не наешься.
– Ты так много говоришь, как будто у тебя есть сыр.
– Если бы он у меня был, я бы не задумываясь съела его вместе с макаронами, если бы они у меня тоже были.
– Уже можно одеваться.
– Но ты же меня не любишь, - сказала она.
– Не лежать же из-за этого все время в постели.
– Тогда, конечно, можно одеваться.
– Но ты же меня тоже не любишь, - сказал он.
– И куда же ты пойдешь одетый?
– спросила Ирра.
– Пойду посмотреть, что вокруг растет.
– А мне что делать?
– Слушай, если ты не знаешь, что тебе делать, делай то же самое, что делаю я. Я одеваюсь - и ты одевайся. Я выхожу на улицу - и ты выходи. Я иду по своим делам - и ты иди по своим делам. Я сплю с другой женщиной - и ты спи с другим мужчиной, поняла?
– Я поняла. Тогда я тоже пойду и посмотрю, что вокруг растет.
Для этого необязательно было выходить на улицу, потому что все было видно из окна. До самого горизонта постройки располагались так, что не мешали друг другу, и можно было смотреть на каждую в отдельности. Неожиданно он сказал про солнце, и ей было приятно, что он его заметил, потому что она его заметила еще раньше. Трамваи шли друг за другом как исключения: сначала стеклянный, потом оловянный, потом деревянный; потом Додостоевский сказал: