Пламя моей души
Шрифт:
— Поздорову, княжна, — холодно и ровно бросил он. — А Чаян как раз за тобой посылать хотел. В путь нам сбираться надо. В Остёрск. А там, как решится всё с княжением, за Сердцем вновь отправимся.
Она и позабыла на миг, зачем пришла. Вот так вот решили всё между собой, а ей только за ними тащиться и остаётся.
— Я знаю, кажется, кто Вышемилу ссильничал, — выпалила она быстро, боясь, что рвение братьев покинуть детинец сметёт её, раздавит, и всё остальное окажется неважным, потонет в глубинах памяти, отложенное на потом.
Леден так и замер, вцепившись в застёжку широкого и красивого пояса,
— Кто он? Из наших кто? Как узнала? — посыпались вопросы, словно оскольки льда — только рукой от них и загораживаться.
Елица отступила даже — настолько большая недобрая сила норовила сейчас сбить её с ног.
— Когда я в Зуличе была, — начала она, сглотнув сухой комок в горле, — встречала там одного кметя. Или наёмника, не знаю. Он в ближней дружине Гроздана был. Зовут его Камян. Похож он на того, кого Вышемила описывала. И на гривне его я видела женский оберег. Такой же, какой пропал в тот день у неё.
И самой аж липко и мерзко во рту стало от понимания, какой нужно быть мразью, чтобы у девушки, которую ты силой взял, боли столько ей причинил и отдал на растерзание своим подручным, ещё и оберег забрать на память. Видно, Леден подумал о том же — таким неподвижным стало его лицо.
— Я встречусь с ним, обязательно, — проговорил он глухо. — Только сейчас не могу себе позволить в Зулич ехать. Но после — кишки ему вырву.
— Надеюсь, что так и будет, — Елица потупилась, робея под его тяжёлым взором.
Словно в этот самый миг он уже представлял, как будет вспарывать Камяну брюхо.
— Кровожадная ты, княжна, — усмехнулся Леден, но его лицо снова стало серьёзным. — Он тебе-то ничего не сделал?
— Нет, — ответила она поспешно.
И это, видно, всколыхнуло в княжиче большое подозрение. Он подошёл в два широких шага. Коснулся пальцами подбородка — и Елица подняла на него взгляд, стараясь ничем не выдать той бури неприятных воспоминаний, что поднялись изнутри, стоило только снова о Зуличе заговорить.
— Точно? — спросил так, будто ранку сковырнул. — Вы что-то скрываете от меня с Чаяном, вижу. Не лги мне, Еля.
Ну, вот опять. Полоснуло по сердцу жгущей болью, стиснуло грудь негодованием и страхом — от того, что не должен он так звать её. А как звучит его голосом это короткое имя, которым отец назвал в детстве, брат да Радим потом — люди самые близкие и любимые — так слушать хочется снова и снова. Склонилось его лицо ближе, повеяло от губ лёгкой прохладой, как и от руки его. Уже привычной, почти ласковой.
— Тебе какое дело, что со мной там случилось? — Елица отшатнулась, боясь, что сейчас, в этот миг разверзнутся где-то внутри него врата в Навь, и снова хлынет жизнь туда, без надежды на возвращение.
— Есть дело, коли спрашиваю, — огрызнулся в ответ Леден.
Елица развернулась и пошла прочь: сказала ведь всё, что хотела. А остальное — это уже ненужное, пустое. Игра крови и воображения.
Быстро разнёсся по детинцу приказ Чаяна собираться в дорогу. Забирали братья с собой большой отряд воинов: путь неблизкий впереди. Оставался снова
В ночь перед отбытием поднялся страшный ветер, зашумел в ветвях, захлопал где-то неплотно прикрытыми дверьми. Показалось даже, крыши рвать начнёт: до того угрожающе всё плоскрипывало и погромыхивало со всех сторон. Недобрый знак, казалось бы: гневился Стрибог, натравливал своих внуков на хрупкое людское жильё — и стонали яблони в саду от их ударов. В хоромине сразу холодно стало; Елица лежала под сшитым из лоскутов одеялом и подумывала даже взять шкуры — зябь неприятная пробирала, проносилась по открытой коже. Но скоро она всё ж уснула, словно колыбельной, убаюканная голосом наступающей непогоды.
А наутро ожидаемо затянуло ясное небо нечёсаными, сваляными в огромную кошму тучами. Погасли последние лучи Дажьбожьего ока, увязнув в плотной трясине их, и наполнился воздух предчувствием дождя. Беспокойно поднимали кмети взоры к хмурому небу, ожидая, верно, что скоро понесётся Перунова повозка, загремит — да и ливень хлынет, а там уж какая в такое ненастье дорога. Но хляби молчали, угрожающе нависнув над крышами терема, почти цепляясь за них — и сборы продолжались. Не рассеялись ещё последние сумерки, продлённые тем, что заря утонула в непроглядном мареве — и все, кто выезжать должен был, собрались во дворе.
Вышла провожать Чаяна Зимава, более не стесняясь никого, не страшась новых сплетен, что и так били её хлыстом людского неодобрения постоянно. Обнять княжича хотела, да тот так хитро извернулся, что и в руки её не попал, и не дал повода ей краснеть от неловкости. Елица, что неподалёку от него стояла, готовясь подниматься в седло, услышала лишь, как сказал Чаян княгине:
— Как доберусь в Остёрск, готовься с сыном встретиться. Там, где условились.
Зимава и осерчала на него, кажется, за сорванные объятия, но охолонула вмиг, провела по его груди ладонями и ответила что-то, склонившись к уху. Елица и заметила, как коснулась она всё ж могучей шеи княжича губами. А тот дёрнулся отстраниться и на неё посмотрел коротко. Зимава увидела — и лицо её сделалось будто изо льда вырубленным. Но всё ж легче было на разгневанную княгиню смотреть, чем на то, как Вышемила с Леденом прощается. И хоть робела боярышня под строгим взором сестры да Эрвара, который наблюдал за всеми с высокого крыльца, а веяло от каждого её движения и тихо сказанного слова бесконечной нежностью и тайной, что между ними с княжичем зародилась.
Как уселись все наконец на лошадей, первым выехал из ворот Чаян, после Елица, а вслед за ней — Леден. Так уж условились, будто боялись, что она по дороге внезапно сбежать задумает. Но нет, теперь понимала она, что лучше уж под присмотром братьев быть — они меньшее лихо из тех, что поджидать могут. Скоро минули посад и весь, что недалеко от стен раскинулась. Проплыло в стороне дымящее кострами становище — туда и заезжать не стали.
Всю дорогу до первого привала Елица чувствовала на своей спине пытливый взгляд Ледена. И всё хотела обернуться, да не решалась.