Пламя Дракона

Бейли Робин Уэйн

На лице его была смесь отчаяния и решимости. Он небрежно отбросил плащ. Отблески горящих углей сияли на бледной полупрозрачной коже и правильных чертах лица. Это было впечатляющее зрелище.

— Не отдам свою жизнь в руки ублюдков из Владений! — Сверкая темными глазами, он взял с алтаря чашу и осушил ее. По подбородку стекали струйки жидкости, явно более густой, чем вино. Он презрительно швырнул чашу в пришельцев, резко развернулся и, воздев руки, заговорил:

— Агиа! Агиа! Ком ми Этна сунимие шу, Агиа?

Каджин Луре обеими руками высоко поднял

топор и опустил его на собственный череп, потом рухнул на алтарь, судорожно хватаясь за него, и сполз на пол.

Эрик застыл на месте. Он собирался сам убить безумца, невзирая на риск встречи с разгневанным духом, но не был готов к такому повороту событий и чувствовал себя обманутым.

— Я не понимаю этого языка. Что он сказал?

Шубал старался сохранять спокойствие, разглядывая труп человека, погубившего его народ; лицо его напоминало мрачную маску.

— Это было обращение к Сердцу Тьмы. Он называл ее матерью и спрашивал, почему она покинула его.

Эрик вздрогнул и крепко зажмурился. Ему безумно захотелось уйти.

Он прошел мимо мертвого властителя, мимо алтаря и встал перед статуей. Он узнал ее — даже безликую, под капюшоном — слишком уж часто видел во сне. Эрик достал из колчана бесполезные теперь стеклянные стрелы и швырнул их к ногам изваяния, потом с горестным криком толкнул ближайший треножник. Этого оказалось недостаточно, и он перевернул все под молчаливыми взглядами друзей.

И они покинули горящий храм.

— Домой, — сказал Эрик, когда они снова вышли во двор. Горел дворец, горел город — куда бы он ни глянул, казалось, что весь мир охвачен огнем.

— Домой — в Шерен Хиава? — спросил Валис. Эрик покачал головой и достал гармонику. Повсюду было пламя, и оно напоминало о Кэти и Роберте.

— Домой, — едва слышно прошептал он. — В Гуран.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Кэти сидела над обрывом, глядя на равнину Назрит. Был пасмурный вечер. Она провела рукой по волосам, пытаясь пригладить непослушные рыжие пряди. «Расческу, полцарства за расческу» [8] .

8

Обыгрывается известная фраза из «Ричарда Третьего» Шекспира, где вместо расчески фигурировал конь.

Равнина оказалась до странности голой — ни травинки, ни самого жалкого кустика. Перед Кэтрин расстилалось огромное серо-коричневое пространство, сплошь покрытое пылью и камнями. Однообразие пейзажа нарушали лишь мелкие неровности рельефа. Она сидела на скале и доедала остатки сыра.

Равнину Назрит пересекали линии явно искусственного происхождения — следы какого-то странного монументального замысла, воплощенного с невероятной геометрической точностью. Некоторые линии шли прямо, другие изгибались, образуя знаки, непонятные Кэти; пока что ей удалось различить лишь самое крупное изображение паука.

Остальные рисунки представляли собой

гигантскую паутину. Паук смотрел на юг, в направлении Но-Фериена. Изображение носило отпечаток странной, пугающей красоты.

Салит называла это место священным. Надо же, а ведь выглядит совершенно заброшенным. Когда-то давным-давно она ходила через старое кладбище к дому своего дяди. Почти все могильные камни были перевернуты, надписи стерлись. Это было печальное и завораживающее зрелище, и сейчас Кэти испытывала очень похожие эмоции. Назрит явно что-то говорил самому дальнему и одинокому уголку ее сердца.

Она коснулась рюкзака, который держала между колен. Энергия камня чувствовалась даже сквозь нейлон. Много дней Кэти прислушивалась к жужжанию заключенной в рубине осы и заметила, что оно становится все сильнее, что в нем проявляются нетерпеливые, «голодные» нотки. Что же все-таки создала Салит?

Нечто волшебное, колдовское, предназначенное для мести.

Солнце еще не село. Она отложила сыр и отхлебнула воды из последней фляжки. Драгоценные запасы подходили к концу. Все легко умещалось в рюкзаке. Она взяла его и вернулась на тропу — крутую, но сравнительно безопасную.

Спускаясь, она еще раз бросила взгляд на юг. Над далекими вершинами Лурун-Бара поднималась завеса черного дыма, мешаясь с облаками. Огонь. Ей была ненавистна сама мысль о нем. Большую часть дня Кэти смотрела туда и гадала, что же горит. Она отвернулась и постаралась не думать о дыме — как-никак, он не имел отношения к обещанию, которое она дала Салит.

Сапфир висел на тонкой цепочке и раскачивался в такт ее шагам. Идти приходилось по грязи, по камням, но наконец Кэти спустилась на равнину и вытерла пот и пыль со лба. Ноги болели от многодневной ходьбы.

Стоя внизу, было значительно труднее разобрать рисунки, но она точно помнила местоположение паука. Из-под ног взвивались облачка пыли, ветер то и дело поднимал тонкую бурую завесу из мельчайших частиц почвы. Кэти достигла первой борозды, около четырех футов шириной и примерно такой же глубины, и перебралась через нее. На противоположном краю она остановилась и посмотрела вниз. С утеса равнина казалась голой и безжизненной, но на дне рытвины попадались сухие травинки.

Следующий ров был глубже, но уже. Она перепрыгнула его и снова осмотрела дно. Оно было из серого камня, потрескавшегося под напором ростков, пробивавшихся к свету.

— Пусть это будет для нас уроком, малыш, — сказала она вслух, прикладывая ладонь к животу. Оставшись в одиночестве, она привыкла разговаривать со своим еще не родившимся ребенком. Это казалось ей чем-то совершенно естественным.

Стрекотание насекомых привлекло ее внимание к островку зелени среди неровно растущей бурой травы. Это был цветок вроде колокольчика; тонкий стебель разогнулся, и красивые желтые лепестки сомкнулись вокруг жертвы.

Кэти вздрогнула:

— Вот так-то, малыш. Красота искушает неосторожных. Гм, звучит как цитата. Интересно, откуда? Ах да, из какой-то книги Роберта.