Пламенное небо
Шрифт:
— Ты, Володя, не запутаешься в них в кабине? — в шутку спросил Рязанов
— Нет, товарищ командир, я ведь уже летал не раз, — весело, без тени смущения отчеканил Мочалин.
После проверки техники пилотирования на учебно-боевом истребителе я остался доволен напарником. Летал Володя хорошо.
6 октября мы вылетели на задание в направлении железнодорожной станции Абганерово. По донесению фронтовой разведки, там только что выгрузился свежий корпус противника. Наша задача — подтвердить сведения фотоснимками.
Линию фронта прошли на значительной высоте.
Не обращая внимания на густые шапки разрывов зенитных снарядов, пролетаем над Абганерово первый, второй раз. Под нами в паутине рельсов мечутся солдаты: там разгружаются части румынских войск. Фотоаппарат на моем самолете четко фиксирует вагоны, машины, лошадей, танки, орудия.
Главное сделано. Возвращаемся назад. На параллельном курсе с левой стороны ложится полоса разрывов — это зенитная артиллерия противника наводит на нашу пару свои истребители. Вскоре появляются четыре Me-109, приближаются к нам на форсаже.
Передаю Мочалину:
— Держись ниже, не отставай, за нами «мессеры». Мы прибавляем обороты и со снижением уходим в сторону. «Мессеры» догоняют нас уже над линией фронта. Уклониться от боя мы не можем: они подстрелят нас, как куропаток, на прямой погоне, и тогда главная наша задача — доставить разведданные — окажется невыполненной. Решаюсь принять неравный бой. Тревожусь за Мочалина — ведь у него сегодня первый боевой вылет. Справится ли? Но иного выхода нет. Противник уже заходит нам в хвост. Выполняю резкий разворот и иду в лобовую атаку на ведущего. Тот, уклоняясь, свечой уходит вверх.
И завертелась карусель… С разворота атакую следующего, он переворачивается и падает. Уже легче. Слышу голос Мочалина:
— Машина повреждена.
— Иди на посадку в поле, я прикрою!
— Понял, выполняю.
Отбивая атаки «мессеров», слежу за посадкой ведомого. Мочалин приземляется нормально. Но тут на меня с разных сторон наваливаются три истребителя противника. Вхожу в глубокий вираж, тяну ручку на себя — в глазах темнеет от перегрузки.
Стрелка бензиномера прыгает, приближаясь к черте, за которой — критический остаток. Положение незавидное.
Фашисты вцепились в меня, как осы, жалят со всех сторон, и, кажется, никакой возможности выскользнуть. В кабине жара, я весь мокрый, в горле пересохло. А гитлеровцы все сжимают клещи, один заходит спереди, два сзади.
Вспоминается подвиг Анатолия Морозова. Его таран на встречном курсе в бою под Кишиневом. Иду в лобовую. Фашист попался заядлый — не сворачивает. Еще миг! До боли в пальцах жму на гашетки пушки и пулемета. Передо мной вспыхивает сноп огня, слышу треск и хлопанье.
Оглядываюсь назад: горящий «мессер» кувыркается вниз. Мой двигатель работает с перебоями, кабину заволакивает паром. Чувствую, что ранен.
Пока не поздно, надо выходить из боя. Пикирую к земле, на бреющем выпускаю шасси, сажусь в поле, выскакиваю из кабины. В глазах плывут оранжевые круги, земля будто ускользает из-под йог, и я падаю как подкошенный.
Сколько минут пролежал? Минуту, десять… Слышу
— Подымай его, ставь на ноги.
— Не надо, слабый он.
Солдаты перевязывают раны, я с трудом поднимаюсь. Двигатель самолета работает на малом газу. Опираясь на плечи бойцов, подхожу и выключаю. На лопасти винта большая дыра — пробоина от снаряда фашистского аса. Достаю кассету с фотопленкой.
— Передайте своему командиру, — прошу сержанта, — пусть побыстрее отправит на аэродром.
От сильной слабости подламываются ноги, и я сажусь на землю. На подводе меня отвозят в соседнее село Солодники.
От нервного перенапряжения я слег на целую неделю. Добрые, душевные люди ухаживали за мной, как за родным сыном. Временами, в полузабытьи, мне казалось, «то я снова в родном селе. Вот-вот скрипнет дверь и войдут мать, отец, сестра…
В один из дней меня навестил сержант Мочалин. Мы долго с ним говорили, обсуждали бой. Оба пришли к выводу: принимать его нам не следовало. Хотя и уклониться от боя нам было бы тяжелее, чем принять его. Мы уже научились драться с противником, превосходящим нас по численности, и потому очень трудно побороть в себе стремление дать врагу решительный отпор.
Это была моя последняя вынужденная посадка на израненной противником машине. С того дня ни одному стервятнику не удавалось повредить мой самолет до такой степени, чтобы он не подчинился мне в полете. Это была как бы та незримая грань, перевалив за которую, я добивался в последующих схватках только победы.
Наверное, многим летчикам знакомо это чувство «черты», «грани», переступив которую, они как бы переходят в более высший класс мастерства и профессионального совершенства и им теперь только «везет». Лично я ощутил это при последней лобовой атаке, в которую пошел, по-видимому, на незаурядного аса.
С каждым днем нарастало напряжение воздушных боев. Никто никому не хотел уступать. Лобовые атаки участились. Противник изо всех сил цеплялся за прежние позиции, но мы понимали, что за этим наступит перелом в нашу пользу.
Бои под Сталинградом продолжаются. Впереди — и новые горькие утраты, и победы. Летчики будут равняться на моих боевых товарищей, бывалых, закаленных воздушных асов Лавриненкова, Амет-Хан Султана, Рязанова, молодых пилотов Погорелова, Лещенко, Борисова… Последнее время количество сбитых моими товарищами вражеских самолетов значительно возросло. Я не считался лучшим, но и у меня на личном счету 9 фашистских машин.
И хоть как тяжело бороться за преимущество в воздухе, наши успехи налицо.
Долго не мог уснуть…
Из Солодников попадаю в госпиталь, а оттуда в свою часть. Самолет, на котором я совершил вынужденную посадку, доставлен в полк и отремонтирован.
Первым встречает меня Миша Погорелов.
— Мы уже думали: переведен в пехоту… — шутит он и внимательно осматривает следы нового ранения возле правого уха.
— Да… — удивляется он. — Бронированная у тебя голова, Ванюша. Выдержала удар не только сзади, но и лобовую атаку…