Пламенев. Книга IX

Рейсовый экипаж высадил меня в трех кварталах от центра, дальше я шел пешком. «Пламенев» не подъезжает к воротам с парадной стороны, «Пламенев» приходит сбоку, через служебный вход, и мне так было даже спокойнее.

Меч за спиной я обмотал дерюгой, чтобы полтора метра железа не пугали прохожих, и в толпе у площади сходил за обычного грузчика с чужой поклажей. Час назад я сидел у себя в комнатах и переписывал в тетрадь параграф из учебника по истории, а теперь шел по вечерней

Вязьме в другом обличии, и это переключение между двумя жизнями уже перестало меня удивлять.

Арена поднималась над крышами серым камнем, у входа высились колонны, на крыше висели знамена — неподвижные без ветра. Я был тут уже трижды, не считая первого визита к Максиму и посещения в качестве зрителя вместе с Пудовым и ребятами. И всякий раз народу как будто прибавлялось, но сегодня толпа у касс стояла так плотно, что хвост очереди заворачивал в переулок.

Я понимал, что далеко не все из них пришли из-за меня, но также понимал, что и таких немало. И не удивительно. Все-таки финал.

Между очередью и стенами сновали разносчики с лотками, торгуя семечками и горячими пирожками, кто-то вообще катил бочонок с сидром. И над всем этим висел ровный жадный гомон людей, которые пришли смотреть, как двое будут бить друг друга до тех пор, пока один не сможет встать.

У касс спорили о ставках, в общем гомоне я услышал и свое имя, и имя своего противника. Вьюна брали едва не один к трем, на меня ставили мало и неохотно, что понятно: меня тут видели всего трижды, а его, кажется, всю жизнь. И я бы сам на себя не поставил, если бы не знал свои возможности так хорошо.

Меня пропустили без слов, по жетону. Подтрибунный коридор встретил привычным запахом старого пота, поверх которого шла хлорка, и от этой смеси всегда чуть сводило скулы. Фонарь в бронзовом держателе шипел на повороте. Где-то наверху через толщу камня ровно гудел зал — без конкретных слов, как вода за плотиной.

Подготовительная комната была небольшой. Лавка вдоль стены, шкафчик для одежды, раковина. В простенке висело мутное зеркало с разводами по краям. Я уже привычно переоделся и подошел к нему.

Оттуда на меня глядел уже привычный не-я. Красная маска с языками пламени по контуру, прорези для глаз, снаружи кажущиеся такими узкими, что взгляда почти не разобрать.

Красно-черный халат с коротким рукавом из плотной ткани-брони, под подбородком застегнутый наглухо. Черные обмотки на руках до подмышек, тяжелые сапоги. За правым плечом торчала рукоять меча, и шар навершия тускло отсвечивал в свете фонаря. Доспех белого змея сидел под халатом так, что его не было видно совсем, как и нужно.

Одеваться в «Пламенева» я научился в строгом порядке, всегда одном и том же: сначала доспех, потом халат со штанами, обмотки, и в последнюю очередь маска. Смысла именно в таком порядке не было, кроме того, что, очевидно, доспех должен быть первым, но руки к нему привыкли, и пока они делали привычное, голова успевала собраться. К тому моменту, как на лицо ложилась маска, парня, который час назад зубрил годы правления Бориса Второго, в комнате уже

не оставалось.

Я свел руки, размял пальцы. Зеркало повторило жест. Лицо под маской сразу слегка вспотело, и я в который раз подумал, что надо бы прорезать пару щелей где-нибудь у скул или над глазами. Но в который же раз решил, что не буду: дырки портят узор, а узор работает на толпу, не на меня.

За стенкой что-то уронили, потом голос распорядителя, гулкий от рупора, заполнил зал. Вьюна объявляли первым. Его тут знали, ему хлопали еще до выхода, и сквозь камень аплодисменты шли затяжной волной, не стихая.

Максим вошел без стука, как заходил всегда. Невысокий, худой, с острым взглядом. Глянул на меня в зеркале, кивнул сам себе и заговорил негромко, но быстро.

— Две вещи. Слушай, повторять не буду. — Он поднял палец. — У Вьюна новые сапоги. По внешнему ребру, вдоль всей стопы, складные лезвия. Прячутся в подошве, при ударе ногой выбрасываются. — Коротко рубанул воздух ребром ладони. — Бьет он и так быстро, а тут к каждому удару липнет порез. Плюс телосложение это…

— Оболочка? — спросил я.

— Ага. Так что не рассчитывай продавить его одним хорошим ударом. Хороших надо много. Он тут шестой сезон, его пробовали многие, и пока никто не нашел, с какого боку взять полноценно и грамотно.

— Кто-то же его бил.

— Бил — Круги. Те, кому он не ровня. А из тех, кто до Круга, он лучший. Собственно, поэтому ты сегодня и здесь. — Максим качнул головой в сторону стены, за которой ревел зал. — Возьмешь его, и арена на тебя посмотрит иначе. Ну да это мы уже обсуждали.

Я кивнул. Это меняло счет, но не отменяло того, зачем я пришел.

— Второе. — Он понизил голос, хотя в комнате были только мы. — Восьмой ряд, левая сторона. Мужик в сером пальто и шляпе, носатый. Сидит, пишет в тетрадку карандашом.

— И что?

— А то, что я на арене с самого открытия и с самого начала его заметил. Зал ревет, все на ногах, а он сидит и пишет. Не орет, не пьет. Ставок, по-моему, тоже не делает.

— Журналист?

— Журналисты по большей части тоже активничают: мало кто может выдерживать постоянно атмосферу арены, если этим не увлекается. — Максим дернул плечом. — Не знаю, кто он, в общем. Может, и ничего такого. Но я в этом деле семь лет, и когда человек ведет себя не как все вокруг, я это отмечаю. Говорю что вижу, а ты сам решай, куда смотреть. — Он оглядел меня с головы до ног и отступил к двери. — Не геройствуй, просто выиграй.

Дверь стукнула. Рупор назвал второе имя, и сквозь камень снова пошла волна, на этот раз короче и злее: бойца-выскочку зал встречает иначе. Я снял меч со спины. Полтора метра, лезвие в шесть пальцев, без гарды, только скошенные выступы у основания, чтобы рука не съезжала на сталь. Сорок килограммов.

В ладони он всегда был тяжелее, чем я помнил по топору. Я провел большим пальцем по плоскости у самого основания, там, где сталь была чуть шершавой от ковки, и пустил по лезвию первую тонкую нитку алого пламени, проверяя, как идет. Шла она ровно.